Сны — это картины, которые видят во сне. Я тоже вижу, даже когда не сплю. Вернее, сплю… Не знаю, как это объяснить. Просто вижу. Мои сны очень яркие и всегда цветные. Иногда радостные, чаще страшные. Но сейчас и наяву радости мало. Вот двадцать лет назад, до Страшной Войны, когда люди жили в больших красивых домах, а не под землей в метро, наверное, все радовались жизни и веселились. Я только не могу понять, почему случилась Страшная Война? Как люди позволили ей начаться, если им было хорошо и радостно жить? Война разрушила города, отравила землю и воду и убила много, очень много людей. А те, кто выжил, спрятались от Войны под землей, в метро, и так и живут здесь.
Я и моя старшая сестра никогда не видели довоенного мира. Она родилась через год после Войны, а я еще позже. Но иногда я вижу его в своих снах. Когда под рукой есть карандаш и бумага, мне удается его нарисовать. Я и рисую во сне. Не знаю, как это происходит, но когда открываю глаза, передо мной лежит готовый рисунок. Сестра говорит, что у меня талант. Ей даже удалось продать несколько моих картин заезжим торговцам. Но есть рисунки, которые я никому не показываю. Они пугают меня, хотя я не понимаю, что там нарисовано. Не понимаю, но догадываюсь.
Это порождение Страшной Войны, бушевавшей на земле двадцать лет назад. Война не только убила множество людей, еще она разрушила силы добра, которые оберегали жизнь на земле! Как только силы добра распались, Зло, которое они сдерживали, вырвалось на свободу. Я не знаю, какое оно, но я его чувствую. Чувствую, как оно растет и приближается.

* * *

— Майка, ты опять?! Ночью спать надо, а не картины рисовать.
— В метро всегда темно. Не поймешь, когда день, когда ночь.
— Ночь, когда люди спят. И потом, это только у нас на Маяковской всегда темно, а на других станциях совсем не так. Вот на Белорусской, когда горят все лампы, так светло, что даже глаза слезятся.
— Наверное, это очень красиво, да? Я бы тоже хотела увидеть, хотя бы одним глазком. Ты сводишь меня туда?
— Свожу. Обязательно свожу. Только сначала подрасти немного.
— Почему ты вздыхаешь?! Не вздыхай! Если тебе трудно или тяжело, я подожду. Сколько будет нужно, столько и подожду. Ты же знаешь, мне свет не нужен.
— Знаю. Хотя никак не пойму, как ты в темноте рисуешь? Ладно, показывай, что там у тебя. Погоди, свечку зажгу. Я-то в темноте не вижу... Новый рисунок? Там вдали дома? Это поверхность?
— Наверное, раз дома.
— А это что, железная дорога и вагон на путях? Разве такие большие вагоны бывают? И почему без окон?
— Он не для людей. Для Войны. Там внутри волны огня.
— Волны огня? Не понимаю.
— Я тоже.
— Ох, Майка. Лучше бы нарисовала мамин портрет. Мы бы повесили его в палатке, смотрели на него и представляли, что мама по-прежнему с нами.
— Я очень этого хочу! Очень! Постоянно думаю о маме, вспоминаю, какая она была. А когда пытаюсь нарисовать — не получается.
— Не получается… Других же ты рисуешь. Вот кто эти люди?
— Не знаю. Я их никогда не видела, ни во сне, ни наяву. Только ее. Это она — женщина в маске.
— Та злая женщина, которая тебе приснилась?
— Злая. Но мне все равно ее жалко.
— Странная ты, Майка. Сначала испугалась ее до слез, а теперь жалеешь.
— Да, потому что ей очень тяжело! Я чувствую.
— Ох, милая, кому сейчас легко?..