Просто бизнес

 

Их было двое. Заносчивые и самоуверенные, как большинство промышляющих на поверхности смельчаков, гордо именующих себя сталкерами, они с превосходством и некоторым снисхождением поглядывали на провожающих людей.
Большинство провожающих составляли дети и молодые женщины, что, по мнению Гончей, было неудивительно. Уже лишь за то, что сталкеры – эти падальщики рухнувшего мира, как про себя называла их она, регулярно рисковали жизнями, вся малышня в метро считала их достойными подражания героями. Женщинами же, скорее всего, двигали корыстные цели.
За свои услуги сталкеры брали немалую плату, а на Красной линии, где плата, как таковая, отсутствовала, получали усиленный разнообразный паек и снаряжение. Разумеется, перепадало их подругам и женам, поэтому одинокие и незамужние женщины стремились связать со сталкерами свою судьбу. Держась в нескольких шагах от своих кумиров, ближе подходить почему-то боялись, они дарили им улыбки и обещающе строили глазки.
Хотя все эти знаки внимания предназначались обоим сталкерам, реагировал на них только один – молодой парень, немногим старше Гончей. Он был хорошо сложен и недурен собой. Положительное впечатление портили суетливые движения и развязность манер, хотя подавляюще большинство жительниц Черкизовской, наверняка, считали его идеалом мужчины.
Внимание женщин льстило пареньку, и чтобы поддержать интерес к своей персоне он несколько раз подмигнул им, а пробегающему мимо сорванцу отвесил шуточный подзатыльник. За пару часов до того, как сталкеры собрались на вылазку, Гончая встретила его у костра, где он увлеченно рассказывал слушателям о своих героических похождениях. Не меньше половины в его рассказе являлось чужими байками, Гончая уже не раз слышала эти истории, но парень без зазрения совести приписал их себе, за что и получил от Гончей прозвище Болтун.
Напарник представлял полную противоположность ему. Он был выше и плотнее. Малоподвижное, невыразительное лицо не имело броских примет, за исключением массивной нижней челюсти. Лицо не делало его некрасивым, и свою долю женского внимания сталкер, наверняка бы, получил, если бы ответил хотя бы на один призывный взгляд или улыбку. Но он не отвечал. Проверив полученное снаряжение, он уселся спиной к женщинам и детворе на сложенные штабелем деревянные шпалы и принялся молча натягивать резиновые болотные сапоги с высокими голенищами. Гончая тут же назвала его Сапог.
Помимо женской группы поддержки и детворы, проводить уходящих на поверхность сталкеров пришел сам начальник Черкизовской. На памяти Гончей такое случалось редко – почти никогда не случалось! – и она взяла это на заметку. Может, на Красной Линии действительно заботятся о людях, как говорит красный генсек – товарищ Москвин? С другой стороны, какую заботу мог проявить начстанции, кроме очередного, по большей части бесполезного напутствия? Видимо, этот тертый жизнью, еще довольно крепкий мужик лет шестидесяти считал иначе, раз выбрал время в своем плотном рабочем графике, чтобы лично проконтролировать выход сталкерской группы.
Сегодня он был в кирзовых сапогах, груботканых штанах и ватнике, к воротнику которого кто-то, возможно, он сам, пришил матерчатые красные звезды. Точно такую же одежду носили большинство здешних мужчин, но на начальнике станции все это сидело лучше и выглядело не в пример опрятнее. Возможно поэтому Гончая, с презрением относящаяся к неряхам и оборванцам, сразу прониклась к нему симпатией.
Она расположилась неподалеку на разваливающемся трухлявом ящике и, хотя не стала смешиваться с толпой провожающих, ничто из происходящего у запертых гермодверей не могло укрыться от ее внимательного взгляда.
— Ни пуха - ни пера, – сказал начстанции, когда закончившие экипироваться сталкеры разобрали оружие: Болтун – армейский «калаш», Сапог – охотничью двустволку-вертикалку.
— К черту! – восторженно воскликнул Болтун, словно только что узнал о свалившейся на него неожиданной радости.
Его напарник молча кивнул и направился к выходу. И тут один охраняющий герму часовой неожиданно выдал:
— Когда вернетесь, парни?
Сапог застыл на месте, начстанции стал мрачнее тучи, Гончая закусила нижнюю губу. Даже она знала, что такие вопросы не задают перед выходом на поверхность. Потому что можно вообще не вернуться! Несмотря на предписывающую занимаемой должностью и идеологией борьбу с суевериями, начальник станции разделял ее мнение.
— Ты что болтаешь?! – набросился он на часового. – Любопытство замучило? Так пойди наверх и узнай!
— Я же не в том смысле, – принялся оправдываться часовой. – Просто, чтобы, когда ждать…
— Не боись, Петюня! Мы мигом, туда и обратно. Заскучать не успеешь. – Болтун хлопнул его по плечу и подмигнул напарнику. – Пошли, что ли?
Часовой торопливо отпер тяжелую герму, и оба сталкера друг за другом протиснулись в образовавшуюся щель.
— Удачи! – крикнул им вслед начтсанции, но на этот раз его слова остались без ответа.
Погрустневшая толпа провожающих тоже начала расходиться. Переставшие улыбаться женщины сразу приобрели блеклый, невзрачный вид, словно проступившая в глазах печаль лишила их лица ярких красок.
Гончая не раз наблюдала такие перемены. Поначалу они ее удивляли, но с тех пор, как печаль и тревога стали неизменными спутниками жителей рухнувшего мира, удивлять перестали.
* * *
Проходящая мимо женщина хмуро взглянула на устроившуюся на ящике Гончую.
— Чего на дороге расселась? Хоть костыли подбери. Дай людям пройти.
Костыль был только один – проводивший осмотр местный доктор решил, что ей хватит и одного, да и хромала Гончая только на одну ногу. Но тетка хотела побольнее уколоть пришлую девку, потому что, несмотря на костыль и хромоту, та была моложе, стройнее и симпатичнее ее.
Гончая замахнулась на скандалистку костылем.
— Заткни пасть и вали отсюда, пока зубы целы.
Это была не пустая угроза. Она действительно могла сделать с обидчицей все, что угодно: выбить ей зубы, проломить череп или свернуть шею, причем и без костыля, лишь голыми руками. Хотя ничего этого делать не собиралась – нарочитая грубость была лишь частью образа, маской, которую надела Гончая на Черкизовской, женщина почувствовала исходящую от нее волну угрозы и поспешно ретировалась.
С мужчинами так не получалось. Или они не обладали женской чувствительностью, или же внешняя хрупкость соперницы вводила их в заблуждение, поэтому очень часто слова приходилось доказывать делом. Но Гончая получила свое прозвище не только за быстрые ноги. Острые зубы, тугие мышцы и молниеносная реакция тоже сыграли не последнюю роль.
Проводив взглядом улепетывавшую скандалистку, Гончая сладко потянулась и снова уложила на костыль, как на подставку поврежденную ногу. Она прекрасно знала, что раздражает жителей Черкизовской своим присутствием. На Красной Линии московского метро безделье, мягко говоря, не приветствовалось. Здесь работали все: мужчины, женщины, подростки, даже старики, а если для кого-то работы не хватало, ее просто придумывали. У красных не было безработных и нищих-попрошаек, и товарищ Москвин, их лидер и вождь, постоянно заявлял об этом. Гончая плевать хотела на его заявления, но отсутствие нищебродов создавало для нее серьезные проблемы.
Ни на одну из станций Красной Линии нельзя было заявиться просто так, без объяснения причины. Причем эта причина должна была быть веской и убедительной для станционного начальства. Но еще сложнее было найти повод, позволяющий пришлому чужаку задержаться на станции. Только сами жители имели право находиться здесь постоянно, а все прочие – гости или командированные после завершения своих дел, незамедлительно выдворялись прочь.
Гончая появилась на Черкизовской в облике красного почтальона: матерчатая кепка с козырьком, ушитый по фигуре комбинезон на лямках, почтовая сумка на ремне через плечо. Матерясь и стоная, она вползла на платформу и упала на спину, обхватив руками начинающую опухать левую ногу. Сердобольные пограничники отнесли ее в медпункт, не забыв проверить сумку и обыскать одежду. Но в сумке находились только письма, а в карманах не было вообще ничего. Пограничники убедились, что женщина-почтальон не представляет угрозы, оставили ее на попечении доктора и ушли. Насчет потенциальной угрозы они сильно ошиблись – это было не так, но Гончая не стала их разубеждать.
Зато очень эмоционально, со слезами и истерикой, заспорила с доктором, заявившим после осмотра, что у нее нет перелома, а боль в ноге вызвана растяжением голеностопа. Гончая прекрасно знала это, потому что собственными руками свернула себе стопу (знакомый док в Рейхе подсказал, как это лучше сделать), но продолжала настаивать на переломе. После долгих препирательств местный врач наложил ей на поврежденную ногу тугую повязку, выдал костыль и предложил остаться на Черкизовской на день-другой. За это время боль в ноге, по его словам, должна была пройти.
Нога действительно побаливала, но совсем не так, как Гончая это описала доктору. Она вполне могла ходить без костыля и даже бегать, немного прихрамывая при этом. Но полученный костыль и особенно подписанное доктором заключение давали законное право задержать на Черкизовской на несколько дней, чего Гончая и добивалась.
Из медпункта она направилась к начальнику станции и вручила ему письменное распоряжение Руководителя Красной Линии. Письмо было самым настоящим, отпечатанным на той же машинке, на которой печатались все прочие указы и распоряжения. Стоящая под ним размашистая подпись лидера красных тоже была настоящей, товарищ Москвин лично приложил к письму руку. Ирония заключалась в том, что напечатано письмо было еще месяц назад и адресовалось начальнику совсем другой станции. Но общие указания, повторяющиеся из раза в раз в подобных письмах, в равной степени относились к любому начстанции Красной Линии.
Тот прочитал письмо еще при Гончей, взъерошил свои седые волосы, потом взглянул на ее костыль, на забинтованную ногу и сказал:
— Ты ведь сейчас назад не собираешься. Тогда я завтра ответ черкну.
Гончая кивнула. Назад она пока не собиралась – на Черкизовской у нее еще оставались дела.
* * *
После обеда, организованного, как и на всех станциях Красной Линии, строго по часам и для всех жителей одновременно, в гермодверь снаружи настойчиво заколотили. Охраняющий герму часовой засуетился: то ли хотел куда-то бежать, то ли кого-то позвать – Гончая так и не поняла, а потом принялся крутить отпирающий засовы штурвал.
— Открывай… твою мать… сожрут сейчас! – донеслось из-за двери, и часовой еще сильнее налег на штурвал.
Гончая не поверила своим глазам. Если за дверью хищные твари (а судя по тому, что она услышала, было именно так!), то герму ни в коем случае нельзя открывать, предварительно не организовав оборону. В противном случае можно погубить станцию и всех ее жителей.
— Стой! Ты что творишь?! – крикнула часовому Гончая, но было уже поздно.
Последний засов вышел из зацепления, и в распахнувшуюся дверь влетел всклокоченный и расхристанный Болтун. Следом за сталкером волочилась маска его противогаза, болтающаяся на резиновом шланге.
— Запирай! Запирай скорее! – Он бросил свой автомат на пол, прямо под ноги, и принялся помогать часовому.
Общими усилиями они вернули дверь на место, и часовой снова закрутил задвигающий засовы штурвал.
Гончая перевела дыхание: обошлось. Но в другой раз может и не повести. На месте начальника станции она бы немедленно сняла этого идиота с поста и под страхом трибунала запретила ему приближаться к герме. Может рассказать о том, что она видела? Но Гончая тут же отбросила эту мысль. Не стоит привлекать к себе внимания. Чем меньше людей на Черкизовской ее запомнят, тем лучше.
Часовой и не подозревал, что сейчас решалась его судьба. Он вытер рукавом выступивший на лбу пот и спросил:
— Чего случилось то?
— Чего-чего, – передразнил его Болтун. В отличие от побледневшего и явно перетрусившего часового он полностью успокоился. – Собаки напали, вот чего! Мы уже назад возвращались, через парковку шли. Оттуда до входа на станцию всего ничего. Вдруг, откуда ни возьмись, собаки. Целая стая! А может, волки, я не разобрал. Место открытое – спрятаться негде, только бежать. Ну, я дал по ним очередь и рванул. Дюжину тварей положил, пока патроны не кончились. Несся так, аж ветер в ушах свистел. Ладно, успел.
Часовой сочувствующе кивнул.
— Повезло. А напарник-то твой где?
«В гнезде!» – мысленно ответила ему Гончая, но промолчала. Умный и сам поймет, а дураку не объяснишь.
— С ним, короче, такое дело… – Болтун обернулся к гермодвери, положил руку на запорный штурвал, даже зачем-то погладил железное колесо, но отпирать запоры, разумеется, не стал. – Нога у него… в общем, подвернулась... Упал он. Ну, я, значит, назад, к нему – помочь, дотащить. А тот мне: уходи, прикрою. Вдвоем, говорит, не выберемся…
Спотыкающийся голос рассказчика опять зазвучал бойко, а сам Болтун перестал разглядывать гермоворота и снова повернулся к впустившему его часовому. Правда, в глаза караульному он пока старался не смотреть, но Гончая не сомневалась, что к концу своего рассказа Болтун благополучно преодолеет смущение и робость.
Ей все стало ясно. На сталкеров напали обитающие на поверхности хищники. Болтун струсил, бросил Сапога и сбежал. Застрелил он при этом нескольких зверей или нет, не имеет никакого значения, потому что он сейчас в безопасности, живой и невредимый, а брошенный им и уже, наверняка, растерзанный монстрами напарник мертвый.
Гончая нисколько не сомневалась, что Болтун изложит свою версию случившегося, но слушать его оправдания ей было не интересно. Однако у того и без нее нашлись благодарные слушатели. Со всех сторон пассажирской платформы к запертой герме уже спешили жители Черкизовской.
Желающие послушать рассказ о героической схватке сталкера со стаей монстров не переводились до вечера. Основную массу составляли дети и незанятые на работах женщины, время от времени к ним присоединялись и проходившие мимо мужчины. Болтун никому не отказывал. За то время, что Гончая наблюдала за ним, он раз десять пересказал свою байку, выдумывая по ходу повествования новые подробности. Лишь когда подошло время ужина, и жители Черкизовской потянулись в общественную столовую, его, наконец, оставили в покое. Гончая решила, что пора, и, опираясь на свой костыль, тоже заковыляла в сторону столовой. Почему нет, раз начстанции официально поставил травмированного почтальона на довольствие?
За день она неплохо освоилась с костылем – этим новым для себя инструментом и могла шагать гораздо быстрее. Но сейчас не стоило спешить. Дождавшись момента, когда Болтун обгонит кое-как ковыляющую хромоножку, Гончая окликнула его:
— Обожди.
— Чего надо? – он недовольно обернулся, но, разглядев подтянутую, ладную фигуру незнакомки, сменил гнев на милость. – Помощь нужна?
— Вроде того, – Гончая кивнула. – Но не здесь. Там.
Ее указательный палец нацелился в потолок станции.
— В смысле? – Болтун сначала растерялся, но потом до него начало доходить. Он даже голос понизил. – Наверху что ли?
— Соображаешь, – Гончая поощрительно улыбнулась и, окинув взглядом опустевшую платформу, указала глазами в темный угол. – Отойдем на пару слов.
— Может после ужина? – замялся Болтун, но собственный авантюризм и любопытство, разбуженное симпатичной незнакомкой, пересилили чувство голода, и он решился. – Ладно, пошли.
* * *
— Значит, ящик консервов и три канистры с бензином?
— Может с солярой. Мой в этом не разбирается… не разбирался, – поправилась Гончая.
Болтун оглянулся в сторону столовой, откуда пока никто не выходил, и еще понизил голос, хотя поблизости не было никого, кто мог бы подслушать разговор. Гончей приходилось прилагать усилия, чтобы разбирать его слова.
— И ты хочешь…
— Половину всех консервов и одну канистру, – перебила его она. – Все по честному. И я иду с тобой.
— Наверх?
Лицо собеседника находилось в тени, но Гончая не сомневалась, что он ехидно улыбнулся.
— Наверх. И не надейся провести меня. Где находится тайник, я тебе все равно не скажу.
— Так может, там уже нет ничего. Когда твой приятель все это нашел?
— Если не поторопимся, там точно ничего не будет, – отрезала Гончая. – Хватит сопли жевать. Решайся: да или нет. Или я другого помощника найду, который не зассыт.
— Сиди! Найдет она. – Рука Болтуна опустилась Гончей на плечо, хотя она не собиралась вставать. – Допустим, я согласен. Но у меня хоть снаряга есть, противогаз, «калаш» опять же. Надо еще придумать, как их из оружейки забрать – но это мое дело! А ты в чем наверх идти собралась: в своих портках, кепчонке и с костылем?!
— Комбез и противогаз, что от моего остались, я в туннеле спрятала. Ствола, правда, нет, поэтому мне для защиты помощник и нужен. Со стволом я бы и сама из тайника все вытаскала.
Болтун прикинул что-то в уме. Гончая терпеливо ждала.
— Ладно, уговорила, я в деле. Когда отправляемся?
— Завтра.
— Завтра? – сталкер недоверчиво покосился на ее забинтованную ногу. – А дойдешь?
— Ты не обо мне, ты о себе думай, – осадила его напарница. – И о том, как от тварей отбиться, если опять какая-нибудь стая выскочит.
— А если бежать придется?
Гончая смерила напарника оценивающим взглядом.
— Значит, побегу, – а про себя добавила: «тогда тебе лучше не отставать».
На следующий день, после завтрака, состоящего из грибной каши с сомнительными отрубями и кружки жидкого чая, Гончая заглянула к начальнику станции.
— Уходишь, значит? – уточнил он, выслушав ее.
— Пора. Я и так у вас задержалась, – подтвердила «почтальон».
— А нога?
— Ничего, дойду. Да и товарищ меня проводит. – Она слегка улыбнулась.
Но седоволосый начстанции не принял ее улыбки и подозрительно нахмурился.
— Это кто ж?
— Сталкер ваш.
В ответ начстанции неопределенно хмыкнул:
— То-то он у меня сегодня на Преображенку отпросился! И ведь какой предлог выдумал! Снарягу, говорит, надо обновить, напарника нового поискать. Я-то думал, за дело переживает, а оказывается, чтобы с тобой прогуляться.
Гончая тактично промолчала. Постороннему человеку не пристало вмешиваться в отношения начальника и подчиненного.
— Ты планы-то на него не строй. По нему знаешь, сколько девок сохнут? А тот только… ну, ты поняла.
— Да я и не строю, – изобразила смущение Гончая. Планы на Болтуна у нее действительно были, но совсем не те, какие сидящий перед ней пожилой мужчина, считающий себя знатоком жизни и женских уловок, имел в виду.
— В общем, дело твое, – подвел итог начстанции, потом полез в свой письменный стол и вынул оттуда аккуратно сложенное и заклеенное письмо. «Товарищу Москвину», – прочитала Гончая ниже выведенного адреса. – Держи и поаккуратней. Передашь, кому следует.
— Конечно, – заверила начальника станции «почтальон», пряча письмо в свою походную сумку.
Костыль пришлось вернуть в медпункт. По большому счету это можно было сделать и раньше, но Гончая добросовестно доиграла роль до конца. Опухоль на месте растяжения почти прошла. Теперь Гончая твердо наступала на поврежденную ногу и лишь немного прихрамывала при ходьбе.
Болтун поджидал ее у входа в тоннель. Увидев приближающуюся спутницу, он отделился от местных пограничников, с которыми точил лясы, и с недовольной миной шагнул навстречу.
— Опаздываешь. Договаривались же сразу после завтрака.
Гончая не ответила.
— Все взял?
— А то. – Болтун кивнул на стоящий на полу туго набитый вещевой мешок, который подпирал поставленный рядом автомат Калашникова.
Он отработанным движением забросил вещмешок за спину и повесил автомат на плечо, стволом вниз. Гончая редко пользовалась автоматическим оружием, тем не менее, знала, что при таком положения выстрелить навскидку гораздо быстрее. Ей было интересно, как Болтун собирается объяснить пограничникам свой уход со станции, но все оказалось до смешного просто.
— Почтальоншу на Преображенку провожу и вернусь, – объявил он и, чтобы окончательно прояснить все вопросы, похлопал спутницу по упругому заду.
Пограничники завистливо переглянулись, а их старший сказал с усмешкой:
— Автомат-то для романтики прихватил, заместо букета? Или, может, для вдохновения?
— Э-э. – Сталкер сморщился и осуждающе покачал головой. – А кто на прошлой неделе на шестисотом метре звериный помет обнаружил, или забыли? Ну, как опять какие-нибудь мутанты в туннель проберутся?
— Ладно-ладно, не нуди. Только с проводами не задерживайся. – Начкар подмигнул своим бойцам, и все хором заржали.
Болтун сделал вид, что не заметил подначки.
— Мне еще снарягу подлатать надо, фильтры заменить, так что рано не ждите. Может, до вечера задержусь. Начальство в курсе.
— На счет проводов тоже в курсе? – спросил кто-то из пограничников, вызвав новый взрыв смеха.
Под дружный хохот караульных «смутившаяся почтальонша» и ее провожатый спустились с платформы и вскоре скрылись в темноте туннеля.
С того момента, как Гончая появилась на Черкизовской, прошло немногим более двух суток. За это время перегон, связывающий станцию с Преображенской площадью, ничуть не изменился. Те же скользкие шпалы, та же висящая в воздухе морось, в которой тонул луч электрического фонаря, а одежда, лицо и руки покрывались мелкими капельками воды, и запах. Удушливый, обволакивающий запах, даже не гнили, а вообще непонятно чего.
— Чем у вас так воняет? – не вытерпела Гончая. С ее стороны это была ошибка, прокол! Но Болтун не обратил на него внимания.
— А у вас на Преображенке что ли не воняет? – спросил он.
— Да мы как-то привыкли, – поспешила исправиться Гончая.
— Вот и мы привыкли, – последовал незамедлительный ответ.
Гончая несколько раз прокрутила в голове услышанную фразу, но не обнаружила в голосе спутника ни настороженности, ни тревоги. Значит, он не догадался, что она оказалась в этом перегоне второй раз в жизни, а на Преображенской площади и вовсе никогда не была.
Какое-то время шагали молча, но Болтун видимо не мог долго молчать.
— Через вентиляху наверх полезем? – спросил он.
Гончая покачала головой. Именно об этом она втолковывала ему накануне.
— Я вообще-то ни разу через шахту наверх не поднимался, – признался спутник. – А ты?
— Нет, – соврала Гончая. – По мосту между Преображенкой и Сокольниками пару раз проходила. Но там ничего сложного. Веншахта – это же обычный колодец. В стене металлические скобы, поднимаешься по ним, как по лестнице.
— Высоко? – не унимался Болтун.
— Мой сказал: метров десять-пятнадцать.
Гончая сама, своими руками и ногами пересчитала все скобы, когда спускалась с поверхности в тоннель, и могла точно сказать, что глубина вентиляционной шахты не превышает десяти метров. Но не признаваться же в этом Болтуну.
— А скобы-то выдержат?
Гончая внезапно поняла, что ее напарник просто боится. Его следовало немедленно успокоить – не хватало еще, чтобы он передумал!
— Выдержат, – уверенно сказала она и еще дважды повторила. – Раз моего выдержали, то и нас выдержат. А он был здоровый лоб, на полголовы выше тебя, под сто килограммов весом.
— Погоди, – насторожился Болтун. – Ты про кого говоришь? Про Леху Крепыша? Так он же два месяца как загнулся!
Гончая понятия не имела, о ком она говорит. Она вообще не знала ни одного сталкера с Преображенской площади, поэтому выдумывала на ходу. А вот Болтун на ее беду, похоже, их знал. Нужно было как-то выпутываться.
— Не, – ответила она. – Мой военный был, не из сталкеров.
— Военный? – повторил за ней Болтун. Настороженность из его голоса не исчезла. – А че он тогда наверх полез? Че там делал?
Гончая резко развернулась к спутнику и, схватив его за ворот, притянула к себе. Болтун от неожиданности едва не выронил свой фонарь.
— А тебе какое дело?! Ты что шпионишь за мной?! На Дзержинскую стучишь?!
Сталкер не был готов к такому натиску. Он изумленно вытаращил глаза и замотал головой.
— Ты чё ошалела? И в мыслях…
— Вот и заткнись! – перебила его Гончая. – Давай, напяливай свою снарягу. Вон веншахта. Дошли.
* * *
Из щели между разъехавшимися тюбингами она извлекла резиновые чулки от армейского ОЗК, противогаз и завязанный в узел короткий дождевик. Внутри узла находился смазанный и готовый к бою «макар» , который Гончая незаметно для Болтуна засунула за пояс.
Она оделась раньше напарника. Тот долго копался в вещмешке, словно впервые увидел его содержимое. Гончую так и подмывало врезать спутнику ногою под зад, чтобы поторопился, но приходилось сдерживать себя. Наконец он облачился в свое сталкерское снаряжение.
— Готов?
— Готов, готов, – отозвался Болтун. В голосе отчетливо слышалось недовольство. – Давай, показывай дорогу.
Он пропускал девушку вперед, но вежливостью в его поступке и не пахло. Опытный сталкер всего лишь хотел убедиться, что впереди безопасно. Впрочем, иного Гончая от своего спутника и не ожидала.
Она подошла к уходящей вверх трубе вентиляционной шахты, подпрыгнула, чтобы ухватиться за нижнюю скобу, и без особого труда втянула в черную пасть трубы свое гибкое тело.
Болтуну даже подпрыгивать не пришлось. Он дотянулся до нижней скобы, просто подняв руки, после чего, отталкиваясь ногами от стены туннеля, забрался в трубу. Пусть он здорово дрейфил, а про себя, наверняка, на все лады клял пришлую девку, соблазнившую его ценной находкой, его нельзя было назвать слабаком. Гончая решила, что на поверхности с ним не возникнет проблем.
Подъем по трубе прошел без осложнений. Ржавые скобы время от времени похрустывали, но держали надежно – ни одна не обломилась. Отсчитав положенное количество скоб-ступеней, Гончая уперлась в чугунную крышку люка и, немного повозившись с ней, сдвинула в сторону. Прежде вентиляционную шахту ограждала невысокая бетонная башенка с железной решеткой, Гончая еще помнила такие из своего довоенного детства, но потом решетку выломали, башенку снесли, или она сама развалилась, а на ее место забившиеся в метро люди установили обычный канализационный люк.
Какое-то время Гончая ждала, пока ее глаза привыкнут к бьющему в шахту дневному свету, и одновременно прислушивалась к звукам на поверхности. Не услышав снаружи ничего настораживающего и подозрительного, она позволила себе выглянуть из люка и, лишь убедившись, что опасности действительно нет, выбралась из шахты.
Примерно в квартале от нее какой-то зверь с оранжевой гривой и размером с пони, даже немного похожий на карликовую лошадь, облитую ярко-оранжевой краской, ощипывал ягоды и листья с разлапистого куста. Растущая под ногами высокая трава оранжевого пони почему-то не заинтересовала.
— На что уставилась? – услышала Гончая голос Болтуна. Пока она разглядывала карликовую оранжевую лошадь, он успел присоединиться к ней и водил из стороны в сторону стволом своего автомата.
— А, это гуппи, – бросил сталкер, проследив за ее взглядом. А может он сказал «гуфи», Гончая не расслышала. – Они только листья жрут, на людей не нападают. Двинули, нечего на месте торчать.
Но Гончая никак не могла заставить себя сдвинуться с места, настолько удивительное существо завладело ее вниманием.
— Он оранжевый! Его же хищники, наверное, за километр видят.
— Да хоть за два, – отмахнулся Болтун. – На гуппи никто не нападает, себе дороже. У них мясо ядовитое. Они же ядовитые кусты жрут: листья, цветы, ягоды, вот их ядом и пропитываются. А яркая шкура у них специально. Предупредительная окраска. Ты еще розовых гуппи не видела.
Сталкер ободряюще улыбнулся. Одно из двух: или на поверхности у него прибавилось смелости, или где-то он перешел черту, за которой больше нельзя было колебаться и медлить.
— Вообще-то встретить безобидного мутанта – к удаче, – заметил Болтун через некоторое время.
— Безобидного? – переспросила Гончая.
— Ну да, травоядного или листоядного, короче, который не нападает. Так что все у нас будет путем! – заявил Болтун и тут же поправился. – Должно быть.
Гончая поняла, что он затеял разговор, чтобы подбодрить себя, но уверенности в его голосе не заметила. Они шагали по Преображенскому валу, и сталкер с опаской поглядывал в сторону раскинувшегося слева одноименного кладбища. За два десятилетия, минувших с момента глобальной ядерной катастрофы, оно густо заросло кривыми ветвистыми деревьями. В конце концов, растениям стало тесно за кладбищенской оградой, и они, выдавив решетки, вырвались наружу. Создавалось впечатление, что старое кладбище, словно язва, расползается по мертвому городу. Гончая редко прибегала к образным сравнениям, и сейчас ее заботило совсем другое. Некоторые ветви кладбищенских деревьев (очень толстые ветви!) усиленно раскачивались. И Гончая готова была поспорить на что угодно, что ветер тут совершенно не причем.
Словно подтверждая ее опасения, где-то неподалеку раздался протяжный вой. Он никак не мог принадлежать безобидному травоядному мутанту вроде карликовой лошадки. Это был вой хищника! И, судя по всему голодного.
Вот из-за таких моментов Гончая и не любила выбираться на поверхность. К счастью ей это приходилось делать нечасто. В метро тоже можно было встретить хищника, и такое иногда случалось. Хищные твари постоянно находили ходы или сами прорывали норы в мир людей. Но в метро Гончая, по крайней мере, была в своей стихии, а на поверхности, как и любой живущий под землей, – чужаком.
— Кто это? – шепотом спросила она у своего спутника.
Вряд ли он услышал ее слова – из-под противогазной маски донеслось лишь неразборчивое бормотание, но схватил спутницу за руку и подтолкнул к застывшему на рельсах трамваю. Гончая не заставила себя подгонять. Забыв про свою хромоту, она подбежала к трамваю, ухватилась руками за ощетинившуюся осколками оконную раму и ввинтилась в разбитое окно. В отличие от нее Болтун обогнул трамвай сзади и вломился в вагон через неплотно закрытые двери. Он потратил чуть больше времени, зато избежал порезов. А Гончая рассекла кожу на левой ладони. Не смертельно (если в ранку не попала какая-нибудь зараза!) но неприятно. Следовало признать, что Болтун поступил мудрее. В то же время, если бы их сейчас преследовали хищники, вся его «предусмотрительность» не стоила бы и ржавого патрона. Она бы вообще ничего не стоила.
Гончая поплевала на ладонь, стерла кровь и замотала порез специально припасенным для такого случая бинтом. Пока она возилась с раной, Болтун ползал на карачках по вагону и с опаской выглядывал из окон, причем во все стороны, значит, тоже не понял, откуда донесся вой.
— Так кто это был? – повторила Гончая свой вопрос.
— А я почем знаю! – не оборачиваясь, ответил Болтун. – Хорошо хоть один, но судя по голосу, тварь огромная.
Второе утверждение не вызывало сомнений, а вот с первым Гончая могла и поспорить. Вдруг монстр сзывал воем сородичей, чем не вариант? Но эти мысли она оставила при себе.
— Так чего делать будем: переждем или пойдем дальше?
— Пойдем-пойдем, – передразнил ее Болтун. – Куда идти-то?
Гончая на коленях подползла к нему.
— Вон, видишь? – она указала на многоэтажное здание за следующим перекрестком. – В том доме, в подвале.
— Ничё себе! – сталкер даже присвистнул. – Там же подвалы охрененные!
— Я знаю, как спуститься. И где искать, – успокоила его Гончая.
Леденящий кровь вой больше не повторялся, но Болтун выждал еще несколько минут, прежде чем покинуть укрытие. Гончая сочла такую предосторожность оправданной.
С трамвайных путей с молчаливого согласия друг друга решили не сходить. Так и шагали вперед вдоль рельсов до самого перекрестка. Гончая подумала, что людей, привыкших к жизни в метро, отныне всегда будет тянуть к любому железнодорожному полотну. В рухнувшем мире примелькавшиеся и знакомые многим с детства рельсы и шпалы, и только они, вызывали ощущение покоя и ложной безопасности.
В этот раз даже заведомо ложные ощущения не обманули Гончую, и до указанной многоэтажки она со спутником добралась благополучно. По дороге им на глаза попалась лишь небольшая стая поджарых длинноногих собак из четырех особей, которые увлеченно трепали шкуру какого-то зверя, а может и сталкерский плащ – Гончая не присматривалась. Собаки тоже заметили людей, но не стали нападать – побоялись. Они, наверняка, были опытными и знали, что при таком численном перевесе – два к одному, лучше не рисковать. Или просто не хотели бросать заинтересовавшую их шкуру.
Убедившись, что собаки не собираются атаковать, Болтун со всех ног рванул к многоэтажке. Через минуту он уже выглядывал из входных дверей, жестами подзывая спутницу, а когда она подошла, радостно воскликнул:
— Я же говорил: будет нам удача! Показывай, куда идти. – Он буквально подпрыгивал от нетерпения.
Гончая, заглянувшая в здание накануне, прежде чем снова войти туда, внимательно осмотрелась. Если кто и побывал здесь после нее, они постарались не оставить следов. Во всяком случае, ничего подозрительного она не заметила.
— Давай за мной.
Болтун шагал так близко, что дважды ткнул ее своим автоматом.
— Ствол опусти, – предупредила его Гончая. – А то еще пристрелишь ненароком.
Погибнуть от случайной пули было бы глупо и обидно. Впрочем, необидных смертей не бывает.
— Не учи ученого, – огрызнулся сталкер, но ствол все-таки опустил.
— Сюда, – Гончая указала на открытые двери лифтовой шахты. Вместо кабины там виднелась спущенная в подвал металлическая раздвижная лестница.
Сталкер подошел к ней, заглянул вниз, потом посветил в шахту своим фонарем, но ничего, кроме толстого слоя пыли и кусков осыпавшейся штукатурки под лестницей не обнаружил. Гончая ждала, полезет он туда сам или сначала предложит спуститься ей. Ее устраивали оба варианта. Болтун выбрал второй.
— Глянь, что там внизу. Я отсюда прикрою.
— Фонарь дай.
Забрав у напарника фонарь, Гончая спустилась в подвал. Вскоре оттуда донесся ее уверенный голос:
— Все в порядке. Спускайся.
Болтун замешкался, но затем все-таки начал спускаться следом за ней. Вряд ли у него был запасной фонарь. Впрочем, после того, как он ступил на лестницу, это уже не имело значения.
Фонаря не оказалось.
— Эй, посвети мне. – Гончая подняла фонарь. – Да не в глаза!
Больше Болтун ничего не успел сказать. Крепкие руки одновременно схватили его с двух сторон и, словно мешок с тряпьем, сдернули вниз. Тяжелая ладонь расчетливо съездила по уху, отчего парень на какое-то время оглох и потерял способность соображать.
— Только один? – раздался в темноте грубый, лишенный эмоций голос.
Голос принадлежал человеку в армейской разгрузке, который показал Гончей и эту многоэтажку, и этот подвал, и вентиляционную шахту, открыв ей путь на Черкизовскую. Он своими руками задвинул за ней тяжелый чугунный люк, когда она спустилась в тоннель, а потом более суток ждал с напарником, таким же наемником, ее возвращения.
— Один, – подтвердила Гончая. – Второго вчера собаки загрызли.
Она могла этого и не говорить. Наемники не знали, кого она приведет, и сколько их будет. По большому счету, это их и не интересовало. Задачей наемников было доставить женщину и тех, кто с ней, на Семеновскую живыми и невредимыми. Причем последнее условие относилось только к женщине. По отношению к ее спутникам разрешалось применять силу и даже причинять им вред, лишь бы это не ставило под угрозу их жизни.
Болтун постепенно очухался, но молчал и только крутил головой, пытаясь встретиться взглядом с Гончей. После того как наемники обыскали его и, связав руки, выволокли из подвала, ему это наконец удалось.
— За что? – спросил он, изумленно хлопая глазами.
Гончая пожала плечами. Она понятия не имела, зачем сталкер понадобился боссу.
— Ни за что. Просто бизнес.
* * *
— От кого ты слышала эти слова?
— От своего последнего нанимателя. Он считал себя режиссером и любил вставлять в речь разные мудреные словечки.
После долгого рассказа в горле как обычно саднило. Впрочем, последние дни горло болело всегда: и когда она говорила, и когда молчала. Гончая повернулась на бок и сплюнула в темноту сгусток кровавой слизи. Стало чуть легче, но это было временное облегчение. Смерть, преследующая по пятам, подобралась вплотную и уже дышала в затылок. Никакой печали, тем более огорчения из-за своего состояния Гончая не испытывала. Она знала, что умирает, но ей было на это плевать. После гибели дочери стало на все наплевать.
Поп не знал о смертельной болезни собеседницы и своей болтовней упорно пытался пробудить у нее интерес к жизни. Наблюдать за его стараниями было даже забавно.
— И ты знаешь, что они означают?
— Понятия не имею, – призналась Гончая. Она снова перевернулась на спину. В таком положении лучше расслаблялись натруженные мышцы. Среди рабов это мало кто знал, но Гончая не общалась с остальными пленниками, лишь для попа сделала исключение. – Отчего-то запомнилось выражение «просто бизнес».
— Прежде люди употребляли эти слова, чтобы продемонстрировать другим свое равнодушие и безразличие, – заметил поп. По примеру Гончей он тоже лежал на спине. Так что общение с ней и ему принесло некоторую пользу.
— А сейчас и демонстрировать ничего не надо, – сказала она. – Все и так знают, что остальным на них наплевать.
Собеседник долго молчал. Гончая даже подумала, что он заснул, и закрыла глаза, но через некоторое время вновь услышала его тихий голос.
— Неужели нам мало того, что случилось? Ядерная война, сотни миллионов, даже миллиарды жертв – неужели все это было напрасно? Неужели мы так и не вынесем из этого урок?
— Ты про людей?
— Да-да, – забормотал поп. – Люди – это венец творения…
Гончая мрачно усмехнулась в темноту. Сосед еще что-то говорил, но она не слушала. Из предыдущих разговоров с ним она поняла, что этот сорокалетний с чем-то мужчина, представившийся ей как отец Ярослав, которого рабовладельцы и сами рабы называли просто попом, умен и хорошо образован, но сейчас он нес вздор. Не потому, что забившиеся под землю двуногие существа, прежде гордо именовавшие себя людьми, в рухнувшем мире деградировали до скотского состояния. И не потому, что оказались беззащитны перед хищными тварями, расплодившимися на зараженной радиоактивной поверхности, отчего и коротали свои дни под землей, в московском метро. А потому что Гончая, единственная из всех жителей рухнувшего мира, видела истинный Венец творения и своими глазами заглянула в его жуткую и невообразимо огромную, всепоглощающую пасть.
— Ты не слушаешь меня?
Вот как священник это понял? Ее лица он видеть не мог. Надсмотрщики держали рабов в полной темноте, огни зажигались только во время работ. Даже своими специально тренированными глазами Гончая не видела вокруг себя ничего кроме густой, плотной темноты. Присутствие рядом других пленников выдавали стоны больных и раненых, их тяжелое дыхание, да запахи пота и человеческих испражнений. Однако по запахам и дыханию невозможно узнать, чем окружающие в данный момент занимаются: спят, прислушиваются к чужим разговорам, бредят, мечтают об избавлении или проклинают свою загубленную жизнь.
— Слушаю, – соврала Гончая, чтобы сосед не задавался. Хотя ей было все равно, что он о себе думает. Да и о ней тоже. – Не успеем.
— Прости, что?
— Не успеем, говорю, урок вынести.
— Но, почему? – Поп, похоже, растерялся. Несмотря на свою образованность, а может как раз благодаря ей, он иногда тупил не по-детски.
— Потому что сдохнем.
— Мы с тобой, скорее всего, действительно не доживем, – согласился он. – И многие другие, но дети…
Его речь оборвалась бессвязным хрипом, потому что Гончая железными пальцами сдавила ему горло. Несмотря на разрушающую тело смертельную болезнь у нее сохранилась молниеносная реакция, и руки еще не утратили былую силу.
— Мою дочь убили! Убили у меня на глазах! А знаешь, почему? Один самоуверенный идиот – тупой мудак! – вообразил, что с ее помощью сможет справиться с чудовищем, одолеть которое никому не под силу. Теперь их очередь! Тех, кто попрятался в метро и думает, что спасся! Они называют себя выжившими, но они ошибаются. Они все умрут. Скоро. И их дети тоже. И мне их нисколько не жаль, потому что никто из них не стоит слезинки моей дочери! Ясно?
— Кто там орет? – проворчал кто-то из разбуженных ее криком пленников.
— Опять эта… припадочная, – ответил ему женский голос. – Погубит когда-нибудь и себя, и нас. Точно погубит.
— Заткнитесь все! – рявкнула Гончая, и голоса сейчас же замолчали.
Поп ничего не ответил, только прохрипел. Гончая опомнилась и разжала пальцы, но и после этого священник хрипел еще несколько секунд, наконец, произнес:
— Ты… очень жестока.
В другой раз Гончая рассмеялась бы ему в лицо. Но после гибели дочери она разучилась смеяться. Поэтому ответила просто и без затей.
— Это раньше я была жестокой. А сейчас мне все равно.
Священник пытался спорить, взывая к чувствам, которых у нее не осталось. В конце концов, ей это надоело, и она остановила его.
— Хватит болтать, поп. Спи и набирайся сил. Не сможешь копать – тебя прикончат, а мне этого не хочется.
— Тебе будет меня жалко?
Что-то подсказало Гончей, что собеседник улыбается. Она его едва не придушила, а он улыбается. Но щадить священника, как и обманывать, Гончая не собиралась.
— Мне будет скучно.
Она так и не узнала, поверил он ей или нет, потому что до тех пор, как надсмотрщики выплеснули на спящих вповалку рабов несколько ведер холодной воды – именно так всегда происходила побудка, священник больше не произнес ни слова.
* * *
Гончая оказалась на ногах одной из первых. Пока остальные пленники кое-как продирали глаза и корчились под холодными струями, она ловила ртом и сложенными ковшом ладонями льющуюся сверху воду. Вода позволяла утолить на время постоянную жажду, смягчить израненное горло и хоть немного смыть с тела въевшийся пот и налипшую грязь. Вода означала жизнь, и хотя Гончая перестала за нее бороться – после гибели дочери в рухнувшем мире не осталось никого, ради кого стоило жить – но побороть инстинкт самосохранения даже ей оказалось не под силу, и она просто следовала ему.
Судя по рывкам и звону сковывающей их железной цепи, Поп еще только поднимался с земли, но Гончая знала, что через секунду-другую он также, как и она, подставит рот и ладони под льющуюся сверху живительную влагу. Вода здесь не так плоха, как можно было предположить. Во всяком случае, лучше той, какую Гончей порой приходилось пить. Видимо, где-то поблизости бьет подземный родник, иначе хозяева ни за что не стали бы тратить на рабов чистую питьевую воду. Жаль, что надсмотрщики не дают воде отстояться, поэтому на зубах скрипит песок, но это сущая ерунда, на которую Гончая даже не обращает внимания.
В отличие от нее, большинство превращенных в рабов пленников ни умыться, ни напиться не успевают. Они не умеют распределять и экономить силы, не умеют восстанавливаться в короткие моменты отдыха и не могут защитить свою скудную пайку, за которую здесь идет настоящая война. Поэтому и дохнут, как мухи. Или кто теперь в рухнувшем мире вместо мух? Надсмотрщиков не очень-то заботит смерть рабов. Раз в несколько дней они доставляют в шахту (яму!) новых пленников. И все повторяется.
Если бы кто-нибудь год, месяц или хотя бы две недели назад сказал Гончей, что ее посадят на цепь, и она с дюжиной таких же закованных в кандалы пленников будет изо дня в день от побудки до отбоя рыть землю, углубляя какую-то яму, она бы просто рассмеялась ему в лицо. А могла и язык отрезать в зависимости от настроения.
Как могло случиться, что та, кого в разных концах московского метро считали безжалостной охотницей за головами, неуловимой шпионкой, фавориткой Рейха и любовницей фюрера, превратилась в измученную, умирающую рабыню без будущего и надежды? Те, кто знали ее во всех этих обличиях, сочли бы такое превращение невозможным. Но для самой Гончей ответ на этот вопрос был очевиден – она перестала бороться.