БРОДЯЧИЙ ЦИРК

На пороге Гончая едва не столкнулась с ганзейцами которых ранее видела в баре. Привлеченные доносящимися оттуда истошными криками стражи порядка так спешили, что наверняка сбили бы ее с ног, но Гончая в последний момент отпрянула в сторону. Покинув бар, они не убрались восвояси, а ошивались где-то поблизости, значит, это не случайные посетители, а специальный ганзейский патруль, призванный пресекать беспорядки на смежной станции. Сейчас им не было дела до женщины с девочкой на руках, никто из полицейских даже не взглянул в ее сторону, но все изменится после того как Калган и его подручные дадут ее описание. Станцию перекроют, патрули и охрана начнут бдительно фильтровать всех выходящих, и с Белорусской будет уже не выбраться. Раз полицаи кормятся у Калгана, а Гончая заметила, что они не рассчитались за еду, нетрудно догадаться, что они примут именно его сторону, а не какой-то бездомной бродяжки.
Прежде Гончей приходилось выбираться и с более серьезно охраняемых станций. Но тогда она была одна и не ограничена в применении оружия, а сейчас с ней заморенная, изголодавшаяся девочка, которая к тому же не одобрит, если старшая подруга станет палить во всех подряд.
— Иди за мной, и ни звука, — предупредила Гончая Майку, поставила ее на ноги и, взяв за руку, быстро повела за собой.
Девочка не ответила. Гончая решила, что так даже лучше. Сейчас ей было не до разговоров, она лихорадочно искала выход из сложившейся ситуации.
Калган человек богатый и злопамятный — взрывное сочетание. За свой выбитый глаз он, наверняка, назначит солидную награду, лишь бы только наказать обидчицу. Значит, полицаи будут стараться вовсю. К тому же, у него есть и свои отморозки. Они перетряхнут всю станцию сверху донизу. Проверят каждого челнока и залезут в каждый баул. Как ни крути, а без помощи Стратега не обойтись.
Обращаться к Стратегу не хотелось. Гончая решила вообще не давать о себе знать, пока окончательно не разберется в своих отношениях с девочкой. Но обстоятельства не оставляли выбора.
Она давно не бывала на Белорусской и сейчас опасалась, что за время ее отсутствия администрация могла провести на станции перепланировку, но этого, к счастью, не произошло. Когда Гончая пересекла станционную платформу, то вышла к покосившейся металлической изгороди, за которой стояла на путях наполовину засыпанная золой вагонетка. Раз в сутки, обычно по утрам, сюда сваливали угли от прогоревших костров. Когда вагонетка заполнялась, ее отвозили на соседнюю станцию. Смешанная с навозом зола служила отличным удобрением для грибных плантаций, и фермеры с Динамо охотно покупали ее. И стоящую на путях вагонетку, и подступы к ней, даже металлическую загородку покрывал слой пепла и сажи. Любой забредший сюда неминуемо перепачкался бы с ног, до головы, поэтому, кроме уборщиков, к вагонетке никто не подходил, да и те появлялись не часто. Но так было в обычные дни, а не тогда, когда на станции объявляли тревогу!
Гончая указала Майке на вагонетку.
— Забирайся под колеса и сиди тихо, как мышь. Знаешь, кто такая мышь?
Однако отвлечь девочку безобидным вопросом, на что и рассчитывала Гончая, не получилось.
— А ты? — испуганно спросила та.
— А я разведаю, что к чему, и вернусь. Так знаешь, кто такая мышь?
И вновь вопрос прозвучал впустую.
— Ты его убила?
— Если бы, — усмехнулась Гончая. — Слышала, как он орал?
Майка вспомнила истошные крики бармена и кивнула.
— Ты вернешься?
— Обещаю. И вот еще что, — Гончая сбросила плащ-накидку, сняла походную торбу и вручила все это Майке. — Подержи пока у себя, так меня будет сложнее узнать, и постарайся не испачкать.
Девочка серьезно, по-взрослому кивнула, аккуратно сложила полученные вещи и полезла под колеса вагонетки. Когда Гончая уже повернулась, чтобы уйти, оттуда донесся ее тихий голосок:
— Я знаю, кто такая мышь. Она, как крыса, только маленькая.

* * *

Без накидки, в одной рубашке на станции было довольно прохладно. Но Гончая умела терпеть холод. К тому же по сравнению с остальными проблемами это была сущая ерунда.
Когда она вернулась на платформу, полицейских там заметно прибавилось. Кроме уже знакомой пары, Гончая насчитала еще троих. Двое из них пока бесцельно бродили по торговым рядам, третий о чем-то оживленно спорил с рослым, сутулым мужиком, стоящим на пороге бара.
Сутулый без сомнения принадлежал к барменской кодле, выбивающей долги из его неудачливых заемщиков. Гончая нисколько не сомневалась, что работающие на Калгана отморозки умели не только отбивать людям почки, но и пускать кровь, и не раз уже проделывали это.
Она не стала приближаться к бару, а, держась за спинами снующих по станции людей, прокралась к переходу, соединяющему Белорусскую-радиальную с одноименной ганзейской станцией. Переход охранялся парой караульных, которые всем своим видом показывали, что они выше суеты, царящей у соседей, и что эти проблемы их совершенно не касаются. Еще двое проверяли документы у желающих попасть с радиальной на Кольцо. Эти вели себя куда более заинтересованно, бдительно вглядываясь не только в протягиваемые паспорта, но и в лица их обладателей, а в случае каких-либо сомнений без лишних церемоний светили людям в глаза карманными фонариками. Особенно придирчивым проверкам подвергались одинокие женщины и женщины с маленькими детьми. Гончей это не понравилось. Значит, Калган уже сообщил на пост через прикормленных полицаев ее приметы.
Отправляясь на поиски автора заинтересовавших Стратега рисунков, Гончая не взяла с собой документов, потому что на тех станциях, где ей пришлось побывать, объяснить наличие паспорта было гораздо труднее, чем пистолета. Вернее, пистолет-то еще можно было объяснить, а, например, паспортов граждан Кольца там и не нюхивали. Потому что ганзейцы живут в тепле и уюте на своих сытых и богатых станциях, а не бродят, закутавшись в тряпье, по диким и опасным местам, не снисходят до населяющего эти места голодного и опасного сброда. Но и с документом в кармане она не рискнула бы теперь соваться на контрольный пост. Если караульные ее опознают, да хотя бы заподозрят в нападении на бармена, никакая бумажка ее не защитит. Это мог сделать только Стратег.
Под лестничным пролетом, служившим переходом на Кольцо, стоял обшарпанный, но еще довольно крепкий письменный стол, за которым скучал молодой белобрысый парень в форме ганзейского почтальона. Стол украшала синяя табличка с надписью «ПОЧТА», а на столешнице лежали три карандашных огрызка и тощая пачка писчей бумаги. Перехватив заинтересованный взгляд парня, Гончая неторопливо направилась к столу.
Увидев приближающуюся девушку, паренек хотел что-то спросить, но Гончая его опередила:
— Скучаешь?
Она остановилась возле стола и слегка наклонилась вперед, чтобы парень смог лучше рассмотреть ее обозначившуюся под рубашкой грудь. Парнишке, судя по виду, не было еще и двадцати, но опыт общения с женщинами у него, похоже, имелся. Он приосанился и, явно красуясь перед ней, объявил:
— Смена закончится, развлекусь. Могу и тебя развлечь, крошка. Не пожалеешь.
Гончая знала, что в облегающей одежде, подчеркивающей ее точеную фигуру, кажется моложе своих лет. Острый, отливающий ножевой сталью взгляд опровергал это впечатление, но она научилась тушить огонь и отводить глаза, поэтому ганзейский почтальон наверняка принял ее за свою ровесницу. Гончая благодарно улыбнулась и многообещающе провела языком по губам — пусть парнишка порадуется в предвкушении удовольствия.
— Мне бы еще письмо отправить.
— Далеко? — уже другим, официальным, голосом спросил почтальон.
— На Таганскую.
— Тринадцать пулек, — объявил паренек, прикинув в уме стоимость доставки.
Стоимость рассчитывалась исходя из протяженности маршрута. Ганзейская почта брала по два патрона за каждый перегон, еще в три патрона почтальон, очевидно, оценил свои услуги.
— Только мне его сначала написать надо.
— Еще пять пулек, — не моргнув глазом, ответил паренек.
Гончая согласно кивнула. Ровно столько патронов осталось у нее после похода в бар. Но платить она не собиралась.
— На, пиши. — Почтальон взял из пачки верхний лист и протянул ей. — Писать-то хоть умеешь?
— Ага, — ответила Гончая и потянулась за карандашом, но сделала это так неловко, что смахнула на пол два других огрызка и, пока парень лазил за ними под стол, выхватила из пачки несколько верхних листов и сунула себе за пазуху.
На полученном от почтальона листе она черкнула пару строк — тот, кто не знает о чем идет речь, ничего не поймет, но Стратег сообразит сразу — и подписалась символом V в виде двух скрещенных мечей.
— Закончила? — поторопил ее паренек.
— Еще адрес. — Гончая ловко сложила листок, заклеила по краям вонючим клеем из предоставленного почтальоном пузырька и вывела на обратной стороне имя адресата: «Таганская. Начальнику станции — для С.». Последнее уточнение подчеркнула жирной чертой. — Теперь все.
Взяв в руки заклеенный листок, паренек переменился в лице. Ему больше не хотелось шутить и улыбаться, потому что обычные простые люди членам руководящего совета Содружества станций Кольцевой линии не пишут, а с теми, кто делает это, лучше не шутить. Парень спрятал письмо в свою почтовую сумку и скорее автоматически, чем осознанно произнес:
— Восемнадцать патронов.
— На месте заплатят, — ответила Гончая, хотя понимала, что почтальон, который вручит ее письмо начальнику Таганской, скорее всего, останется без оплаты. Но ее это уже не волновало. — Скоро у тебя смена заканчивается? Мне подождать?
— Не, — смутился парнишка. — Я это, вспомнил. У меня дела.
— Как знаешь, — пожала плечами Гончая. — Тогда пока.
— Пока, — механически повторил почтальон. От волнения он не заметил, что она не вернула назад карандашный огрызок, или лишь сделал вид, что не заметил.

* * *

Пока она улаживала дела с почтальоном, у перехода на Кольцо собралась небольшая толпа.
«Неужели караульные полностью закрыли радиальную?» — с тревогой подумала Гончая. Это было бы хуже всего. Но в шуме толпы не слышалось злости и возмущения. Больше всего гомон собравшихся у перехода людей напоминал любопытство. Гончая заинтересованно прислушалась.
— …Видно, Ганза им у себя выступать запретила, а наши завсегда рады… Я тебе говорю, новая программа. Так и написано… А ты сколько хотел? Конечно, одно представление, — доносилось с разных сторон.
Тем временем в переходе со стороны Ганзы появились двое немолодых мужчин, толкающие перед собой четырехколесную тележку, на которой среди беспорядочно наваленных мешков и каких-то коробок стоял обитый черной тканью внушительный ящик. Следом за мужчинами шагала невысокая худая женщина в облегающем черном трико. На плече она несла связку металлических обручей, а в руках свернутый в рулон красочный плакат. Караульные видимо были предупреждены об этих людях, потому что при их появлении сразу сдвинули в сторону переносную загородку, расширяя проход.
Гончей стало интересно, как те собираются спускать тележку по лестнице, но один из мужчин, обращающий на себя внимание неестественно пышными и густыми усами и такой же бородкой клинышком, нашел выход из положения. Отпустив ручку тележки, он подбежал к краю лестницы и хорошо поставленным голосом торжественно объявил:
— Граждане Белорусской, помогите цирковым артистам разгрузить их инвентарь! Всем помощникам фантастические скидки на билеты! Прошу! Билеты с фантастической скидкой!
Как ни странно, призыв подействовал. Сразу несколько человек из толпы бросились вверх по лестнице и в мгновение ока расхватали с тележки все тюки и коробки. Трое молодых людей подступились к обитому тканью ящику, но оттуда донеслось угрожающее рычание, и парни испуганно отпрянули. Циркачи оказались разумными людьми. Они не стали потешаться над не слишком-то отважными помощниками, сами подняли ящик и без видимых усилий отнесли его на платформу.
Гончая стояла неподалеку, и когда мужчины с ящиком проходили мимо, ее мозг пронзила внезапная идея. Одного из них она хорошо знала, причем очень давно, еще с той поры, когда не помышляла о своем нынешнем занятии, а училась петь в угоду наивной, непутевой матери. Она пела, а этот человек аккомпанировал ей на своем аккордеоне. В прошлой жизни, до ядерной Катастрофы, он зарабатывал тем, что играл в подземных переходах. При объявлении тревоги вместе с инструментом рванул в метро, какое-то время скитался по разным станциям, а поскольку ничего другого, кроме как играть, не умел, то, в конце концов, и обосновался на Театральной. Кто-то из жителей в шутку назвал его аккордеон баяном, другие подхватили. С годами тех, кто понимал разницу между этими инструментами, становилось все меньше, постепенно забылось и стерлось из памяти собственное имя «баяниста», и его самого стали называть Баяном.
Он не так уж сильно изменился, хотя и постарел за последние годы. Гончая даже удивилась, как могла не узнать его сразу. Все потому, что смотрела не на него, а на его партнера с пышными усами.
Баян был незлобивым и отзывчивым человеком и не то чтобы сильно нравился Гончей, но всегда вызывал у нее симпатию, особенно в детстве. Случайная встреча с ним всколыхнула в памяти навсегда, как она считала, забытые воспоминания о быстро пролетевшем детстве и маленькой девочке, распевающей звонким голоском только что разученные детские песенки. Песни были глупые, но той девчонке они, похоже, нравились.
Гончая вспомнила свою радость, когда ей удавалось пропеть всю песню по памяти от начала до конца, как улыбалась при этом мать, и как одобрительно глядел на нее Баян, если у нее это получалось. Расчувствовавшись от ее пения, он даже пытался научить ее игре на своем аккордеоне. Для семилетней девчонки инструмент был слишком тяжел, и Баян сразу предупредил, что для того чтобы научиться играть, ей понадобятся сильные руки.
Гончая медленно сжала правую руку в кулак и осмотрела со всех сторон. Под кожей натянулись тугие мышцы. Теперь у нее сильные руки, а играть она так и не научилась. Из всех навыков, необходимых для выживания в рухнувшем мире, умение играть на аккордеоне, наверное, стояло на последнем месте, но, вспомнив свои уроки, Гончая отчего-то почувствовала тоску.
Она поискала взглядом цирковых артистов. Те уже перетащили на край платформы свой скарб и вовсю готовились к предстоящему представлению. Усатый тип собирал со зрителей плату, а вместо билетов рисовал им химическим карандашом на тыльной стороне ладони витиеватую закорючку, Баян с женщиной расставляли цирковые декорации, над которыми уже красовался развернутый плакат: «ЦИРК. ОСТРОСЮЖЕТНАЯ ПРОГРАММА. ЕДИНСТВЕННОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ».
— Пап, пап, а что значит «остросюжетная»? — услышала Гончая.
Пацан лет десяти дергал за рукав подпоясанного армейским ремнем мужика и указывал пальцем на плакат.
— Значит, страшно будет, — ответил тот.
— Страшно?! — мальчишка испуганно попятился.
— Да, не боись, — успокоил его отец. — Это только так говорится, чтоб народ привлечь.
Окончание разговора Гончая не дослушала. Она вдруг обнаружила себя направляющейся к цирковым артистам, хотя вроде бы не собиралась этого делать, а уже в следующую секунду разговаривала с Баяном.
— Ты… вы меня помните? Вы меня еще на аккордеоне играть учили.
Он долго вглядывался в застывшую напротив девушку, и когда Гончая уже решила, что он так и не узнает ее, лицо Баяна осветилось радостной улыбкой.
— Варька, ты?
— Я, дядя Баян. — Гончая энергично кивнула, борясь с неожиданным, но очень сильным желанием броситься ему в объятия, как это недавно сделала малышка Майка в туннеле.
— Тебя и не узнать, — развел руками Баян. — Совсем взрослая стала. Замуж, небось, выскочила? Наверное, уже и дети есть?
— Замуж не выскочила, а дети есть, — неожиданно для себя ответила Гончая. — Дочь.
Баян мечтательно закатил глаза.
— Счастливая. А чем занимаешься? Поешь еще? У тебя, помню, хорошо получалось.
— Бросила, — резко ответила Гончая. — А вы еще играете? Где ваш аккордеон? Или тоже забросили?
— Здесь! Здесь он мой родимый! — Баян указал на одну из коробок. — Я без него никуда. Как двадцать лет назад прибежал с ним в метро, так с тех пор ни разу и не расставался. Видишь, на старости лет в циркачи подался. Артистам аккомпанирую, ну и так, по мелочи. Артистов, правда, только двое от всей труппы осталось. Маэстро, — Баян кивнул в сторону типчика с усами, — да Дори.
— Глори! — тут же поправила его возившаяся рядом женщина.
— Да-да, Глори. Прости, все время путаю, — ответил Баян, даже не взглянув на нее. Гончая так и не поняла, перед кем он извинялся. — Она раньше в варьете на Театральной выступала, а сейчас обручи крутит. Всей программы на полчаса от силы. Маэстро уж по-всякому тянет время со своими фокусами, а все равно вчера на Новослободской после представления чуть не побили.
— Раньше-то еще Железный Клык с метанием ножей выступал, — перешел на доверительный шепот Баян. — Поставит девчонку к стене и мечет ножи вокруг нее. Лихо, я тебе скажу, у него получалось, зрителям нравилось. А на Проспекте Мира перед выступлением напился до трясучки в руках и всю щеку своей ассистентке ножом распахал.
При упоминании об ассистентке Гончая брезгливо поморщилась, но Баян не заметил этого.
— Клыка из труппы Маэстро, конечно, сразу турнул, хотя девчонке от этого не легче. Мы ее на Проспекте зашиваться оставили, патронами для врачей скинулись, чтоб шов ровный, перевязки опять же, а сами – дальше. А девчонка та еще у Маэстро в одном фокусе работала с Глори на пару. Номер, считай, слетел, да плюс ножи. А без двух полноценных номеров какая программа? Боюсь, как бы опять не побили.
Баян озабоченно вздохнул. Он хотел что-то добавить, но Гончая перебила его.
— Новослободская, сейчас Белорусская, потом Краснопресненская?
— Точно. У нас вроде как тур по всему кольцу.
— До какой станции? — задала Гончая самый важный для себя вопрос, но ответ Баяна разочаровал ее.
— До Октябрьской. Мы как раз оттуда начали, там и закончим.
«До Октябрьской», — мысленно повторила Гончая, прокручивая в голове варианты. Только до Октябрьской. Тем не менее, там они будут гораздо ближе к Таганской, чем сейчас. И самое главное, там у них с Майкой не будут висеть на хвосте громилы из Калганской кодлы. Конечно, Стратег с его связями заставит заткнуться кого угодно, но даже у него на это уйдет какое-то время. Да еще неизвестно, когда он получит письмо. Где его искать начальник Таганской не знает, значит, будет хранить письмо у себя, пока Стратег сам не обратится к нему. А это может случиться и через день, и через два, и через три. Нет, с Белорусской надо выбираться при первой возможности.
Перехватив на себе сердитый взгляд фокусника Маэстро, недовольного тем, что его помощник за разговорами совершенно забыл о работе, Гончая доверительно взяла старого знакомого под руку.
— Дядя Баян, давай я отработаю номер Клыка с ножами, а вы за это поможете мне и моей дочери выбраться со станции.
— А ты сумеешь? Ножи метать — это ведь не просто.
Баян недоверчиво взглянул на нее. Гончая молчала. И по мере того, как он смотрел ей в глаза, его недоверие растворялось в ее твердом взгляде.
— Правда, что ли, умеешь? — уже другим тоном растерянно пробормотал он.
— Могу показать.
Но Баян торопливо замотал головой.
— Мне не надо. Вон Маэстро, он у нас главный. Раз такое дело, пойдем, отведу.

* * *

Возвращаясь за Майкой, Гончая озабоченно взглянула на электрические станционные часы, установленные над входом в туннель. Она задержалась на платформе дольше, чем планировала. Гораздо дольше. Письмо Стратегу, встреча с Баяном, проверка, устроенная ей Маэстро — все это заняло целый час, а она не собиралась покидать девочку дольше, чем на пятнадцать минут. И ей еще повезло, что глава цирковой труппы оказался таким немногословным, иначе разговор с ним отнял бы куда больше времени.
Усы и бородка Маэстро, как и подозревала Гончая, оказались накладными. Возможно, они требовались для сценического образа во время представления, однако вблизи придавали его немолодому морщинистому лицу довольно придурковатый вид, но самому Маэстро, похоже, было все равно. Он хмуро выслушал предложение Гончей, потом молча залез в какой-то мешок и, пошарив там, швырнул ей свернутый в рулон широкий кожаный пояс со множеством накладных карманов. В десяти из них были вставлены узкие метательные ножи. Гончая так же молча вынула один из ножей, взвесила на руке, проверяя балансировку. Железо оказалось мягким, заточка посредственной, но сбалансированы ножи были неплохо. Для серьезного дела они не годились, а для циркового представления – вполне. Она без замаха всплеснула рукой, и нож, мелькнув в воздухе тусклой искрой, вонзился в деревянную балку над головой Маэстро. Гончая потянулась за следующим, но фокусник жестом остановил ее.
— Довольно, — потом повернулся к акробатке, которая тоже присутствовала при разговоре. — Отработаешь с ней в паре, встанешь к щиту.
— Да вы что?! — опешила та. — А если она меня прирежет, как Клык свою…
Но Маэстро не дал ей закончить.
— Встанешь, — повторил он. — Или можешь выметаться ко всем чертям.
Он произнес это совершенно спокойным голосом, словно говорил о чем-то уже давно решенном. Собственно, так оно и было, и это поняли все, включая Глори. Но вместо ожидаемой Гончей истерики, циркачка уронила голову на грудь и разрыдалась.
— Помру я, — причитала она, — а вам и наплевать.
Баян вздохнул и отвернулся. Немногословный Маэстро не сделал даже этого, но Глори и не рассчитывала на слова сочувствия и утешения.
— Три рожка патронов, если задену, — прозвучал в тишине голос Гончей, помнившей голодный взгляд акробатки.
Это решило дело.
Теперь оставалось выполнить данные циркачам обещания и заставить тех выполнить свои. В себе Гончая не сомневалась, да и цирковая труппа не внушала опасений. Даже малообщительный Маэстро и Глори-Дори показались ей надежными людьми. Во всяком случае, подлости от них Гончая не ждала.
Маэстро от душевной рекомендации Баяна настолько проникся к ней доверием, что беспрекословно выдал один из метательных ножей, который Гончая попросила, чтобы потренироваться перед выступлением. Она не испытывала необходимости в тренировке, но с дополнительным оружием чувствовала себя более уверенно. Однако ни полученный от Маэстро нож, ни пристегнутый к щиколотке пистолет не избавили ее от беспокойства. Оно было связано с оставленной под вагонеткой маленькой девочкой, которая поверила ей и рассчитывала на ее защиту.
На платформе все разговоры крутились вокруг предстоящего выступления прибывшей цирковой труппы. Но Гончая не расслаблялась, здесь еще рыскали и ищейки Калгана, разыскивающие обидчицу своего хозяина. Спустившись на пути, ведущие к вагонетке с золой, она услышала доносящийся из тупика шум, а затем разобрала и человеческие голоса. Один из них без сомнения принадлежал Майке, другой, мужской и грубый, — одному из барменских подручных.
— Че ты мне втираешь? Это разве детские шмотки? Говори, куда она пошла!
Гончая перешла на бег, мягкую и бесшумную поступь атакующей хищницы. И тут из-за загородки вновь донесся голос Майки. На удивление спокойный голос.
— Уходи и останешься жив.
Но человек не внял хорошему совету.
— Ты мне угрожаешь, тварь?! — взревел он. — Да я тебя по стенке размажу!
«Обломаешься, размазыватель хренов», — мысленно ответила Гончая.
Ее волнение бесследно исчезло, словно Майка каким-то непостижимым образом передала ей свое спокойствие. Еще два шага, и Гончая оказалась возле загородки. За изгородью спиной к ней стоял широкоплечий амбал, склонившийся над сидящей у вагонетки девочкой. Он пришел в тупик в одиночку и не следил за происходящим за спиной, тем самым совершив сразу две фатальные ошибки, но осознал их, только когда выпущенный Гончей нож вонзился ему в шею. Нож имел короткое лезвие и теоретически не годился для убийства, но Гончая компенсировала этот недостаток молниеносной реакцией. Перемахнув через изгородь, она в прыжке схватила шатающегося амбала за волосы и изо всех сил приложила виском о выступающий край вагонетки. Послышался слабый хруст, и обмякшее тело мешком повалилось на шпалы.
Гончая тут же оглянулась вокруг, но другой опасности поблизости не было. Она перевела дыхание и обернулась к Майке.
— Испугалась?
Девочка отрицательно покачала головой.
— Я знала, что ты защитишь меня. Я его предупреждала, — она указала пальчиком на развалившееся на рельсах тело, — но он не послушал.
Майка грустно вздохнула.
— А если бы ушел, остался жив.
«Это вряд ли, — подумала Гончая. — Позволить обнаружившему тебя врагу безнаказанно уйти — все равно, что подписать себе смертный приговор». Но вслух этого говорить не стала.
— Жалеешь его?
Девочка кивнула.
— Напрасно. Он бы тебя не пожалел.
Майка снова вздохнула.
— Я знаю. Но все равно жалко, это же был живой человек.
Гончая начала закипать. Прежде слова Майки действовали на нее успокаивающе, но сейчас сопливое девчоночье сюсюканье выводило из себя.
— Это был урод, которому нравилось калечить и избивать людей! Глупый урод! Он дожил до сегодняшнего дня только потому, что ему попадались слабаки! Но рано или поздно любое везение заканчивается!
На этот раз Майка промолчала, чему Гончая была только рада. Ей уже порядком надоел этот бессмысленный спор. Склонившись над телом амбала, она сноровисто обыскала его. За поясом обнаружился кустарный револьвер крупного калибра — громоздкое и неудобное оружие, но чрезвычайно убойное на близком расстоянии до цели. Гончая сунула револьвер в свою походную торбу, потом подхватила увесистое тело за ворот и брючный ремень и кое-как затолкала под вагонетку. Если им с Майкой повезет, труп обнаружат не раньше завтрашнего утра, когда уборщики придут сюда вываливать золу.
Прежде чем уйти, Гончая осмотрела собственные руки. Они по локоть были в золе. Одежда выглядела не лучше. Зато следов крови видно не было.
— Ты вся испачкалась, — глядя на нее, заметила Майка.
Верно, но у циркачей наверняка есть вода, возможно, отыщется и комплект относительно чистой одежды для выступления.
Гончая взяла девочку за руку.
— Идем отсюда. Скоро мы будем в безопасности.

* * *

Таких удивительных людей Майка еще не видела.
— Баян, Глори, Маэстро, — представила их женщина-кошка и убежала за занавеску умываться.
Глори с ведром воды и ковшом в другой руке последовала за ней. Она боялась незнакомку, Майка это чувствовала, но все равно пошла за занавеску, чтобы ей помочь. После того как женщина-кошка повысила на Майку голос, она и сама ее немного опасалась, поэтому даже обрадовалась, что на какое-то время смогла остаться одна. Не совсем одна, а в компании таких необыкновенных людей.
Самым удивительным оказался Маэстро. У него были чужие невзаправдашние усы и такая же ненастоящая борода, а на голове вместо шапки какой-то скрученный из белой ткани узел, который он гордо называл чалмой.
По сравнению с ним другой дядечка, которого звали Баяном, выглядел как обычный человек, зато его большой музыкальный агрегат поражал воображение обилием продолговатых черно-белых клавиш и кнопок. Но самым удивительным в агрегате было даже не это, а то, что он растягивался в стороны, когда Баян тянул его обеими руками. При этом внутри что-то происходило, и наружу лились удивительные по красоте звуки.
— Нравится? — спросил Баян, когда Майка заслушалась звучанием непонятного агрегата. — Ты бы знала, как твоя мама в детстве под эту мелодию пела. Может еще споет, как думаешь?
Мама уже ничего не могла спеть, она давно умерла. Но Баян говорил не о родной маме Майки, а о женщине-кошке, которая назвала ее своей дочерью. Женщина-кошка соврала этим людям точно так же, как раньше соврала бармену, и Майка пока не знала, как к этому относиться.
С одной стороны женщина-кошка поступила плохо, потому что сказала неправду. И мама, и сестра учили Майку говорить только правду. Да она бы и не смогла соврать! А женщина-кошка делала это легко и свободно. Но с другой стороны, если бы она сказала бармену, как есть на самом деле, то он или его помощники сразу схватили бы Майку и продали нехорошим людям, а те причинили бы ей много-много боли. Своим обманом женщина-кошка спасла ее. Выходит, говорить правду не всегда хорошо?
В другой раз Майка непременно задумалась бы над этим вопросом, но сейчас вокруг было столько интересных вещей, что и не знала, на чем остановиться, куда смотреть! Вот хотя бы большой черный ящик, внутри которого сидело что-то живое. Майка подошла ближе. В ответ из ящика донеслось глухое повизгивание и более громкое царапанье.
— Кто здесь? — шепотом спросила Майка.
Визг прекратился, зато царапанье стало громче.
— Цыц, шавка! — прикрикнул Маэстро, который в это время приглаживал свои накладные усы, глядя в осколок зеркала.
На какое-то время в ящике наступила тишина, а потом царапанье снова возобновилось.
— Гулять просится, — вздохнул Баян.
Хотя он даже не смотрел в сторону Маэстро, тот почему-то принял его слова на свой счет. Он убрал зеркало и, повернувшись к Баяну, сердито заговорил:
— Что ты опять начинаешь? Отработаем представление, тогда и погуляю. Можешь и сам погулять, если такой сердобольный. Или вон свою старую знакомую попроси. — Он кивнул в сторону занавески, за которой все еще лилась вода. — Можете хоть всю ночь, хоть до самого отъезда гулять.
Баян снова вздохнул, но ничего не ответил. А узнать, кто в ящике, очень хотелось. Собравшись с духом, Майка подергала его за рукав.
— Дядя Баян, кто у вас там?
— Шавка. — Он шагнул к ящику, но в последний момент остановился и оценивающе взглянул на Майку. — Не забоишься? Вижу, что не забоишься. Тогда гляди.
Майка затаила дыхание и даже приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть, когда Баян отодвинул железный засов и слегка приоткрыл крышку ящика.
Внутри сидел похожий на собаку лохматый зверь. Только шерсть у него была не такая густая, как у собак с Тверской, глаза мельче, морда короче, а одно ухо почему-то гораздо крупнее другого. Увидев перед собой незнакомую девочку, зверь сразу вскочил на все четыре лапы и смешно завилял одновременно двумя хвостами.
— Кто ты? — спросила у зверя Майка.
Он издал в ответ протяжный звук — не визг и не рычание, а что-то среднее.
— Ишь ты, отвечает, — покачал головой Баян.
— Собака это, мутант, — сказал подошедший ближе Маэстро. — Я ее у егерей на Ганзе купил. Те ее на потраву охотникам вели. Есть у местных толстосумов забава разных специально отловленных тварей стрелять. Пристрелили бы шавку потехи ради. А я гляжу — глаза умные. Вот и пожалел. Потом к фокусам приспособил. Так что теперь шавка нас кормит.
— К фокусам?
Вопрос задала женщина-кошка. Никто не заметил, как она подошла, но Майку это не удивило. Она умылась, расчесала волосы и переоделась в облегающий черный костюм, расшитый серебристыми звездами. Майка изумленно выкатила глаза, да и не она одна. Все как зачарованные смотрели на женщину-кошку, которая словно помолодела сразу на несколько лет.
— Варька, ты прямо картинка! — восхищенно покачал головой Баян.
Он еще не закончил говорить, но Майка уже знала, чего ей хочется — нарисовать портрет женщины-кошки. Та видимо как-то поняла ее желание, хотя Майка подозревала, что женщина-кошка не умеет читать мысли. Она шагнула к Майке и протянула ей целых четыре или даже пять листов бумаги и маленький карандаш.
— Держи. Это тебе. Подарок от меня. И извини, что я на тебя накричала.
Майка хотела поблагодарить ее за бумагу и карандаш, особенно за бумагу, но женщина-кошка уже повернулась к Маэстро.
— Так что насчет фокусов?
— А? — Маэстро тряхнул головой, словно отгонял наваждение и принялся объяснять. — Тут ставим перегородку, и получается как бы еще один отсек. Зрители шавку не видят и думают, что ящик пустой. В него на сцене Глори залезает. Потом я ящик открываю, а в нем уже не она, а шавка. Ничего особенного, но народу нравится.
— Это у нас гвоздь программы, — поддержал коллегу Баян. — Красавица и чудовище! Магическое превращение!
Воспользовавшись тем, что на нее никто не смотрит, Майка исподтишка взглянула на Глори. В отличие от женщины-кошки назвать ее красавицей можно было лишь с большой натяжкой. Маэстро, видимо, пришел к такому же выводу. Он еще раз оценивающе взглянул на новенькую в своей труппе и спросил:
— Поработаешь в номере с шавкой? Еда и проживание за наш счет. Согласна?
Та на секунду задумалась.
— Согласна, если довезете нас до Октябрьской.
Маэстро сразу повеселел и молча протянул женщине-кошке руку. Майка тоже радостно заулыбалась. Она понятия не имела, куда и зачем направляется женщина-кошка, да ее это не особенно и интересовало. Главное, они отправятся в путешествие через все метро! Октябрьская — это же почти на противоположной стороне Кольца! И все это время, пока они вместе будут туда добираться, Майка сможет разговаривать с этими удивительными людьми, наблюдать за их работой и восхищаться теми чудесами, которые они называют фокусами. А если еще удастся уговорить женщину-кошку спеть под музыку дяди Баяна, вообще будет просто замечательно.

* * *

Все получилось на редкость удачно, Гончая даже не ожидала такого везения. Пока она прикидывала, как убедить Маэстро оставить ее в цирковой труппе до конца гастрольного тура, что позволило бы им с Майкой без проблем добраться до Октябрьской, он сам предложил ей это. Гончей даже пришлось притушить вспыхнувший радостью взгляд, чтобы не бросалось в глаза чужим. Майка оказалась единственной, кто почувствовал ее настроение, и засияла, как новенький патрон.
А уже через минуту чудесный план затрещал по швам, когда Маэстро протянул ремень с девятью ножами.
— Потренировалась? — спросил он.
— Немного, — проглотив застрявший в горле ком, быстро ответила Гончая.
И вновь никто кроме Майки не заметил, как дрогнул ее голос.
— А что так? — зацепился за невразумительный ответ Маэстро.
Но Гончая уже справилась с волнением и полностью овладела собой и своим голосом.
— Нож сломался. Пришлось выбросить, — спокойно ответила она.
Нож остался в шее амбала, труп которого она запихнула под вагонетку. Уже давно (да, никогда!) Гончая не совершала таких ужасных ошибок, и сейчас не могла понять, как это случилось. Да, в тупике было довольно темно! Да, она ужасно разозлилась, споря с Майкой! Но не настолько, чтобы не заметить торчащий из раны нож, тем более забыть про него! И все же это произошло. И если бы Маэстро своим вопросом не напомнил о случившемся, она бы так и не вспомнила о забытом ноже.
— Как сломался? — опешил фокусник.
— Так получилось. — Гончая виновато развела руками, потом выгребла из торбы пять оставшихся патронов и протянула на ладони фокуснику. — Вот, компенсация.
Поколебавшись, он отвел ее руку.
— Оставь себе. Потом отработаешь.
«Неожиданно. И благородно». Недавно Маэстро собирался выгнать акробатку, потому что она побоялась рискнуть своей жизнью, а к незнакомой артистке вдруг проявил сочувствие. Но уточнять мотивы его поступка Гончая не стала, а молча высыпала патроны обратно. До начала заявленного представления оставались считанные минуты, а ей еще предстояло принять собственное решение.
Если шакалы Калгана обнаружат труп своего подельника, то найдут и забытый ею нож. Если они придут на цирковое выступление, а в этом Гончая практически не сомневалась, ее сразу же опознают. В лицо ее знает только Калган, а он со своим выбитым глазом вряд ли присоединится к зрителям, поэтому шакалы не смогут ее узнать. А вот нож узнают без труда! Все цирковые ножи одинаковые. Значит, все зависит от того, когда именно найдут труп. До отъезда цирковой труппы или после? Или уже нашли?! Если тело обнаружено, выходить к зрителям ни в коем случае нельзя. Что же делать? Отказаться от выступления — значит, застрять на Белорусской. И неизвестно, чем все это кончится!
Неожиданно Гончая почувствовала в своей руке мягкую детскую ладошку. Опустив взгляд, она встретилась с ясными глазами Майки.
— Не волнуйся. Все будет хорошо.
От этих слов по всему телу растеклось приятное успокаивающее тепло.
— О чем ты?
— Сама знаешь.
Гончая сжала пальцы, стиснув Майкину ручку, но девочка не попыталась освободиться и не отвела взгляд, хотя ей наверняка стало больно.
Сама знаешь. О чем? О том, что во время циркового представления ничего угрожающего не случится? Но знает ли она об этом? А вот Майка, похоже, знает.
— Так мне идти? — растерянно пробормотала Гончая.
Это был глупый вопрос, но девочка, похоже, так не думала. Она утвердительно кивнула и добавила:
— Иди и ничего не бойся.
Майка как в воду глядела. Никаких проблем во время представления не возникло. Абсолютно. Даже Глори беспрекословно встала к деревянному щиту и с улыбкой развела в стороны руки, хотя Гончая думала, что акробатку перекосит от страха. Она тоже отработала блестяще: два ножа у талии, два подмышки, два точно напротив прижатых к стене ладоней, еще два возле ушей — Глори даже не поморщилась. Последний девятый нож, как завершающий штрих, Гончая всадила акробатке между ног в двух сантиметрах от тела. Зрители свистели и хлопали в ладоши. Хотя восторга у них наверняка было бы больше, если бы она взяла на пару сантиметров выше.
Номер с шавкой, превращение красавицы в чудовище, тоже прошел на ура. Собравшаяся на представление толпа одобрительно загудела, и этот гул не смолкал, наверное, не меньше минуты, хотя сама Гончая ничего не видела, поскольку сидела в ящике за фанерной перегородкой.
Потом когда ящик увезли за занавеску, отделяющую пятачок арены от цирковых кулис, и она выбралась наружу, Майка со счастливым лицом протянула ей свой новый рисунок.
— Это мне? — Гончая с улыбкой приняла подарок.
После представления ею владело какое-то странное чувство, больше всего похожее на удовольствие. Хотя никаких поводов для этого не было, все равно оказалось приятно. Да, черт возьми, ей понравилось! Понравились звучащая на арене музыка и аплодисменты зрителей. Понравились реплики Маэстро, которыми он сопровождал свои фокусы. Занимательные, надо сказать, фокусы! Даже доверчивые глаза акробатки, которые в упор смотрели на Гончую, в то время как ее губы тряслись от страха, и те понравились.
— Тебе, — подтвердила Майка. — Я для тебя нарисовала.
Гончая потрепала девочку по голове.
— Спасибо.
Майка расплылась в довольной улыбке, но не уходила.
— Можно тебя попросить?
— Смотря о чем, — слукавила Гончая. В этот момент ей так хотелось осчастливить еще кого-нибудь, что она сделала бы для девочки все, что угодно.
— Спеть. Дядя Баян сказал, что ты красиво поешь.
«Вот же болтун! — Беззлобно подумала Гончая. — Растрепал уже».
Она не пела с тех пор, как сбежала с Театральной. Лишь иногда мурлыкала вспомнившуюся мелодию, чтобы поднять себе настроение, когда никто ее не слышал. Но по-детски наивная просьба Майки не вызвала внутреннего протеста. Когда-то она действительно недурно пела, и даже Баян со своим музыкальным слухом это признавал.
— Представление закончится, спою.
— Здорово! — радостно завизжала Майка.
Гончая не ответила. Она, наконец, взглянула на подаренный рисунок. И застыла, как вкопанная. Улыбка приклеилась к лицу, хотя улыбаться больше не хотелось. Совсем.
— Кто это?
— Ты. Разве ты не узнаешь себя? — удивилась Майка. — Я же тебя нарисовала.
Гончая узнала себя. Узнала сразу. И лицо, и прическу, хотя это была другая прическа, и главное — одежду!
— Когда ты меня видела? Где?!
В изображенной на рисунке одежде: косой кожаной куртке на молнии и галифе девчонка могла видеть ее только в Рейхе. Это была любимая одежда любовницы фюрера, личная униформа Валькирии, в которой та показывалась только на занятых фашистами станциях и больше нигде. Нигде и никогда! Даже Стратег не видел ее в этой куртке и в этих брюках. А штурмовики Рейха, не принадлежащие к правящей элите, не видели лица любовницы своего лидера, потому что на всех массовых мероприятиях Валькирия появлялась в маске. А какая-то шестилетняя девчонка без рода и племени видела и то и другое!
Гончая схватила девчонку за плечи и как следует встряхнула.
— Отвечай сейчас же!
— Я… я не видела, — промямлила Майка. — Просто представила и нарисовала… думала, тебе понравится.
У нее на глазах выступили слезы, одна слезинка даже скатилась по худой щеке. Но Гончая не собиралась жалеть упрямую девчонку.
— Не лги мне! — она замахнулась, чтобы влепить мелкой упрямице оплеуху и лишь в последний момент сдержала руку. — Скажи, где ты меня видела в этой одежде? Я должна знать! Это важно!
Для пущей убедительности Гончая сунула девчонке под нос ее рисунок, но та только замотала головой.
— Я не вру. Я не знаю, откуда это берется. Просто закрываю глаза и вижу.
Девчонка уже рыдала навзрыд, слезы двумя ручьями струились по щекам, а голова при каждом всхлипе дергалась на тонкой шейке. Гончая поняла, что ничего от нее не добьется, пока та хоть немного не успокоится.
— Подбери сопли и прекрати ныть, — велела она Майке, но строгий приказ не очень-то подействовал на ревущую девчонку.
Та, правда, вытерла лицо кулачком и отвернулась, уставившись на сидящую в ящике двухвостую собаку, но ее всхлипы слышались еще долго. Откуда-то появилась Глори, но после того как Гончая сердито зыркнула на нее, поспешно ретировалась.

* * *

Слезы постепенно высохли, но легче Майке не стало. Незаслуженная обида жгла ее изнутри. Как же так? Почему?! Ведь она наоборот хотела сделать женщине-кошке приятное. И рисунок получился. Это был хороший рисунок! У Майки лишь изредка получалось так похоже изображать людей. И женщина-кошка на рисунке вышла такая красивая. Но взглянув на свой портрет, она не обрадовалась, а накричала на Майку, да еще и обвинила во лжи. Женщина-кошка не просто рассердилась. Она испугалась, когда увидела рисунок. Но как можно испугаться своего портрета?
Страх у женщины-кошки Майка заметила впервые. Она смело дралась с убийцами Майкиной сестры и с толстяком в баре, и с плохим человеком, в теле которого оставила свой нож. Майка даже думала, что женщина-кошка вообще ничего не боится, но ее почему-то испугал обыкновенный рисунок.
Она исподтишка взглянула на женщину-кошку, но та все еще злилась и прогнала заглянувшую за занавеску Глори одним своим взглядом. К счастью, цирковое представление вскоре закончилось, и с арены вернулись дядя Баян и Маэстро. При их появлении женщина-кошка тут же как будто успокоилась, скрывая свои чувства. И хотя Майка видела, что ее злость и страх на самом деле никуда не делись, ей все равно стало немного полегче. А когда дядя Баян от души обнял женщину-кошку и прижал к груди, Майка даже улыбнулась.
— Молоток, Варька, молоток! — приговаривал он, хлопая женщину-кошку по спине. — Ты где так ножи-то кидать научилась?
Та что-то неразборчиво пробормотала в ответ, и Майка поняла, что когда женщина-кошка сильно рассержена или испугана, ей становится сложно солгать. Но Баян не обратил внимания на ее ответ. Он повернулся к Глори и спросил:
— Видала? А ты: «прирежет, помру я».
— А я что? Я ничего, — ответила та и поспешно отошла в сторону.
— Хорошо отработала, на кураже. И публика довольна, — вмешался в разговор Маэстро. — Значит, хочешь доехать с нами до Октябрьской?
Женщина-кошка отстранилась от Баяна и выстрелила в Маэстро своим холодным острым взглядом.
— Мы, кажется, договорились?
Тетю Глори недавно от такого взгляда словно ветром сдуло, а Маэстро только усмехнулся в свои фальшивые усы.
— Я от своего слова не отказываюсь. Ты мне вот что скажи: паспорта у вас есть?
Женщина-кошка отрицательно покачала головой.
— Как же тогда, Варь? — растерялся Баян. — На Ганзу и без документов?
Майка поспешно перевела взгляд на Маэстро. Судя по невозмутимому лицу фокусника, ответ женщины-кошки не стал для него неожиданностью. Маэстро покрутил пальцами кончик уса и сказал:
— Ну, положим, тебя мы сможем через кордон провести. У меня групповой пропуск на троих: двое мужчин и женщина.
— А как же я? — испуганно вскрикнула Глори.
— А ты по своему паспорту пройдешь! — оборвал ее Маэстро. — У тебя-то паспорт в порядке... А вот что с твоей дочкой делать, это вопрос.
Майка испуганно переводила взгляд с женщины-кошки на фокусника и обратно. Неужели та бросит ее здесь, на станции?! До последнего разговора Майка была уверена, что этого никогда не случится. Но тогда женщина-кошка еще не пыталась ее ударить.
«Не оставляй меня, пожалуйста! — захотела крикнуть она. — Я больше не буду тебя рисовать! Если хочешь, я порву этот рисунок! Все порву!» Но не крикнула — слова застряли в горле. А женщина-кошка даже не взглянула на нее, она шагнула к ящику, в котором сидела шавка, и постучала согнутыми пальцами по крышке.
— Красавица и чудовище.
— О чем ты, Варька? — недоуменно пробормотал Баян.
Зато Майка поняла, что женщина-кошка имела в виду. Маэстро тоже понял, снова усмехнулся в усы и одобрительно покачал головой.
— Отчаянная. А дочка-то не испугается? — он повернулся к Майке и спросил. — Посидишь с шавкой в одном ящике, пока мы через кордон на Ганзу пойдем, не испугаешься?
Майка удивилась такому вопросу. Шавка была совсем не страшная, по-своему даже милая. Чего ее бояться? Маэстро видимо заметил ее удивление и сказал:
— Вижу, что не испугаешься, — потом повернулся к женщине-кошке и добавил. — И дочка такая же отчаянная. Вся в тебя.
Майка тоже обернулась к женщине-кошке: что она на это скажет? Но та ничего не ответила.