То же самое

годом ранее…

— Наличными или распиской?
— Все равно. – Гончая зевнула. Она только что сытно поела в местном баре, впервые после возвращения с Черкизовской, и теперь хотела только спать.
Стратег повернулся к сейфу. И сейф, и кабинет, в котором происходил разговор, принадлежали казначею Курской, но Стратег держался здесь с видом хозяина. Впрочем, как и везде.
— Это не он.
— Что? – В своем воображении Гончая уже видела уютную гостевую комнату с удобной и мягкой постелью, где она сможет вдоволь и главное спокойно отоспаться. Сгодилась бы и обыкновенная палатка, лишь бы ее там не беспокоили. Но прежде чем отправиться на боковую, она хотела получить плату за проделанную работу, а Стратег все возился с сейфом.
— Сталкер, которого ты привела, оказался не тем, кто мне нужен.
— Что? – переспросила Гончая. Из-за одолевающей ее дремоты она никак не могла ухватить ход его мыслей.
Стратег озабоченно вздохнул и снова повернулся к ней. Сейф он так и не отпер и, как убедилась Гончая, даже не вставил ключ в замочную скважину. У нее появилось подозрение, что плату за проделанную работу она может и не получить.
По выражению холеного лица Стратега, которое очень часто бывало обманчивым, невозможно было догадаться о его намерениях. Зато Гончая, наконец, обратила внимание, что его всегда идеально уложенные волосы сегодня растрепаны. Да и в целом ее наниматель выглядел обескураженным и недовольным, но заметить это мог только тот, кто хорошо знал Стратега или хотя бы неоднократно встречался с ним.
— Стыдно признаваться, но красные меня провели, – сказал он. – Подсунули какого-то охламона с Черкизовской, мнящего себя сталкером, который понятия не имеет о грузе.
— О каком грузе? – по инерции спросила Гончая.
— О том грузе, что поставил на уши все руководство Красной линии во главе с Москвиным и его ближайшими помощниками и заставил их контрразведку провести целую операцию по его сокрытию, – объявил Стратег и, так как Гончая продолжала изумленно хлопать глазами, счел нужным пояснить. – Недавно сталкеры красных что-то нашли. Находка оказалась настолько важной, что ее тут же засекретили, а по метро пустили слух о том, что груз нашли сталкеры с Черкизовской. Вот на это слух я и повелся.
«Повелся ты, а собой рисковала я», – заметила Гончая про себя, а вслух сказала:
— Возможно, о грузе знал напарник моего охламона, который погиб накануне.
— Ничего он не знал! Это намеренная деза! – Отмахнулся Стратег. – Пять к одному за то, что груз нашли сталкеры с Комсомольской. Во всяком случае, косвенные данные указывают именно на эту станцию.
— И вы хотите знать, что же они нашли?
— В точку! Не зря тебя считают лучшей ищейкой! – воскликнул Стратег. – Но с моей стороны это не простое любопытство. Неизвестный груз может нарушить равновесие в метро, баланс сил. Во всяком случае, у красных может возникнуть соблазн сделать это с его помощью. А я, как ты знаешь, взял на себя ответственность оберегать метро от всяких потрясений, которые могут обернуться гибелью для его жителей. Но чтобы оценить степень угрозы и нейтрализовать ее, мне необходимо выяснить, что это за таинственный груз и где он находится.
— Сталкеры с Комсомольской?
Стратег кивнул, потом сделал небрежное движение рукой, и железная дверца распахнулась – сейф оказался не заперт, оказывается, наниматель отпер его заранее и все это время разыгрывал перед исполнительницей комедию. Внутри лежали запечатанные пачки патронов. Много. Стратег начал по одной выкладывать их перед собой на стол.
— Здесь двести пулек. Твой аванс. Приведешь сталкеров, получишь еще столько же.
Но Гончая не торопилась забирать патроны.
— Если груз охраняет контрразведка красных, то после моего похода на Черкизовскую они в курсе.
— Брось. – Стратег сморщился, словно только что разжевал кусок лимона, какими угощал свою наемницу при первой встрече. – Какая-то девка увела парня, хотя бы и сталкера, и пропала. А может это он ее увел. Это еще не повод для вмешательства контрразведки. К тому же я позаботился о твоей безопасности – твой спутник уже никому ничего не расскажет. Он действительно пропал, навсегда.
Последнее Стратег мог и не говорить. Хотя Гончая не строила иллюзий относительно судьбы Болтуна, но одно дело подозревать, а другое – точно знать, что являешься соучастницей убийства.
— Тебе нужно лишь повторить то, что ты блестяще проделала на Черкизовской, – как ни в чем не бывало, продолжал наниматель. Он либо не заметил заминки исполнительницы, либо сделал вид, что не заметил. – Пробраться на Комсомольскую, познакомиться там с местными разведчиками, вывести их на поверхность и передать моим людям. Все то же самое. Или бесстрашная Гончая чего-то боится?
— Я ничего не боюсь! – ответила она, сгребая со стола пачки патронов.
Ее планы изменились. Теперь Гончая твердо знала, что прежде чем отправится на поиски ночлега, вернется в бар и крепко напьется.
* * *
Ее взяли перед запланированным выходом на поверхность. Сталкеры, вернее те, кого она принимала за сталкеров, завели ее в подсобку, где по их словам хранилось защитное снаряжение. Никакого снаряжения там не оказалась. Крохотная комнатенка была абсолютно пуста. Но Гончая заметила это уже после того, как дышащий ей в затылок здоровенный детина захлопнул за собой входную дверь и задвинул массивный засов.
— Что все это значит? – спросила она, обернувшись к нему, хотя и так уже все поняла. Вот только слишком поздно.
Вместо ответа ее ударили. Сначала тот, что шагал впереди, а когда она обернулась, оказался за спиной, врезал локтем между лопаток. Следом за ним второй влепил звонкую оплеуху. У Гончей все поплыло перед глазами. Она не упала только потому, что стоящий сзади крепко схватил ее за локти. А когда зрение восстановилось, запястья уже обхватывали наручники.
— Попалась, шпионка, – прошипел «сталкер», ударивший ее по лицу.
Он не так уж и походил на сталкера, да и его напарник тоже. Не те глаза, не те движения. В метро сталкеры у себя дома, здесь они не ожидают нападения, поэтому расслаблены, а эти всегда напряжены.
Теперь Гончая понимала, что доверилась слухам, утверждающим, что на Красной линии все по-другому, и даже красные сталкеры непохожи на своих сослуживцев с других станций. Но как было не ошибиться, если эти двое называли себя сталкерами, и все жители Комсомольской, с которыми она успела пообщаться, в один голос подтверждали их слова?
Гончая слизнула кровь с разбитой губы.
— Вы чего? Я не шпионка.
— А это ты на Дзержинской расскажешь, – усмехнулся детина ей в лицо. Видимо, ему там что-то не понравилось, и он отвесил пленнице новую пощечину.
Когда Гончую вывели из подсобки, кровь из разбитых губ заливала ей подбородок, а голова кружилась от побоев. Она с трудом переставляла ноги, и конвоирам приходилось поддерживать ее под руки.
Они отвели ее к стоящей на путях моторизованной дрезине, надели на голову пыльный мешок и куда-то повезли. Из всей поездки Гончая запомнила только резкие рывки и такие же резкие остановки, запах пыльной рогожи и соленый вкус крови во рту.
После очередной остановки с нее сорвали мешок и стащили с дрезины на платформу. Там было довольно много людей, Гончая заметила это, несмотря на то, что ее тошнило, и постоянно кружилась голова, но встречные лишь с любопытством поглядывали на нее или равнодушно отводили глаза, словно им каждый день приходилось видеть закованных в наручники избитых женщин.
Конвоиры спустили ее по лестнице в какой-то подвал и повели вглубь узкого, плохо освещенного коридора. За первым коридором последовал другой, потом другая лестница и новый коридор. Гончая все шла и шла по ним, пока конвоиры не завели ее в комнату наподобие той, где на нее надели наручники. Но в отличие от подсобки на Комсомольской в этой комнате было полно разных приспособлений и специальных устройств, от вида которых у Гончей сжался мочевой пузырь, а в голове промелькнула мысль о том, что, возможно, она скоро пожалеет, что ее не пристрелили на месте при задержании.
И она действительно пожалела. Даже раньше, чем думала...
* * *
— Кто тебя послал?
После того, что палач с ней сделал, Гончая уже не могла удержать голову в вертикальном положении, и ему приходилось поднимать ее за волосы. Но эта процедура палача совершенно не напрягала – ему даже нравилось!
Когда он отпускал ее волосы, голова падала на грудь, тогда Гончая видела под собой лужицу крови, разбавленную собственной мочой, и свои голые ноги, висящие над облицованным кафелем бетонным полом. Красивые ноги, потому что мучитель еще не добрался до них. Но он обязательно доберется, палач сам ей об этом сказал.
Он знал свое дело и был последователен в достижении цели. Сначала подвесил пленницу на цепи, как на дыбе, вывернув за спину руки, теперь каждое невольное движение, каждая судорога причиняет невыносимую боль. У него есть и мясницкие крюки, чтобы подвешивать жертвы за ребра или за подбородок, и палач прозрачно намекнул, что за крюками дело не станет. Потом он разрезал на лоскуты и сорвал с нее всю одежду. Однако вид обнаженного женского тела пробудил в нем не естественное мужское желание, а инстинкты жаждущего крови голодного зверя. И Гончая в полной мере ощутила их на себе.
— Кто тебя послал? На кого ты работаешь?
Одни и те же вопросы. Гончая слышала их, прежде чем потерять сознание и после того, как палач, облив жертву водой из шланга, возвращал ее в наполненную болью и криками реальность. Он произносил эти слова, когда избивал ее самодельной металлической плетью, изготовленной из обрезка толстого многожильного кабеля, и когда водил по телу жутким инструментом, напоминающим миниатюрный серп. Этот «серп» не предназначался для срезания колосьев. Гончей совсем не хотелось знать, как и для чего его используют, но у палача на этот счет другие планы, и, похоже, он скоро заставит ее почувствовать назначение «серпа» на своей шкуре.
— Кто тебя послал?
Сейчас палач демонстрировал висящей на дыбе пленнице не «серп» и не плеть – что-то маленькое. Отвертку? Илу? Шило? Да, шило с черным, закопченным на огне острием. Гончая хорошо его рассмотрела, когда мучитель поднес шило к ее левому глазу. Она инстинктивно зажмурилась, хотя прекрасно понимала, что сомкнутые веки не представляют для стального жала никакой преграды.
— Знаешь, что происходит, когда в глаз входит раскаленная сталь? – как ни в чем не бывало, спросил у нее палач. В его голосе отчетливо слышалось нетерпение. В своем воображении мучитель уже, наверняка, представлял описываемую «процедуру». Гончая давно поняла, что мучающему ее извергу нравится калечить и избивать людей, и, судя по голосу, сейчас он испытывал не просто удовольствие, а настоящее наслаждение. – Глаз нагревается, закипает и лопается. Сейчас покажу.
Палач отпустил ее голову и отошел к верстаку, на котором у него разложены орудия пыток (аккуратно разложены – каждый инструмент на своем месте), и начал нагревать шило в пламени горящей масляной лампы.
Гончая смотрела на него, скосив глаза. В голову пришла глупая мысль, что это последнее, что она видит в своей жизни. Она опустила глаза вниз, но и там ее не ждало ничего хорошего – все та же лужица крови, да разлетевшиеся по кафелю кровавые брызги. Кафель здесь не для красоты, а для удобства. С керамических плиток легче смывать кровь, чем с шершавого бетона. Достаточно окатить водой из шланга, а вода сама стечет в забранное решеткой сливное отверстие на полу.
— Не пойму. Как считаешь, достаточно или нет? – обратился к ней мучитель. Интересно: он «советуется» с каждой жертвой, прежде чем выколоть ей глаза?
Палач сделал шаг в сторону и исчез из поля зрения Гончей. Тут же загрохотала отпущенная цепь, и подвешенная на дыбе пленница рухнула вниз, на забрызганные кровью плиты. Не успела Гончая опомниться, как палач схватил ее вывернутые за спину руки, в следующее мгновение раскаленное шило впилось ей под ноготь безымянного пальца.
Боль молнией пронзила тело, из горла вырвался пронзительный крик, а глаза вылезли из орбит, но пытка не закончилась – это было только начало. Палач повернул шило из стороны в сторону, расширяя рану, потом выдернул его и вонзил под ноготь мизинца. Захлебнувшись собственным криком, Гончая забилась в судорогах.
— Значит, достаточно, – заметил мучитель, глядя на корчащуюся от боли жертву. Он одобрительно похлопал ее по исполосованной спине, вернулся к столу и вновь поднес шило к огню.
Но этого Гончая уже не увидела. Сознание вновь уплыло в спасительную темноту, покинув ее израненное тело.
* * *
Гончая пришла в себя, лежа на боку. Вокруг было темно, сырой кафельный пол неприятно холодил голое тело. Она попыталась изменить положение, но это оказалось непросто, так как руки находились за спиной, а запястья стягивали кожаные ремни, которые надел на нее палач, когда подвешивал на дыбу.
Гончая пошевелила руками и, услышав звон цепи, поняла, что все еще находится в камере пыток. Видимо, палач решил сделать перерыв, чтобы продолжить истязание на следующий день, через час или через несколько минут. Как бы там ни было, она еще жива, и это нужно использовать. Для начала освободиться. Это легче сделать, когда держишь руки перед собой, тогда можно помогать зубами.
Гончая попыталась вывести связанные руки из-за спины. Она специально вырабатывала гибкость суставов и прежде не раз проделывала этот трюк. Поначалу все шло хорошо, но потом цепь, пристегнутая к ремням на запястьях, коснулась ее обнаженной спины. Палач не оставил там живого места, и прикосновение холодного металла Гончая ощутила, как падение в пылающий костер. Истошный крик рванулся наружу, но она успела заткнуть его, прикусив язык. Рот наполнился кровью, зато оттуда не вырвалось ни звука.
Гончая выплюнула кровь, полежала несколько секунд без движений, приходя в себя, после чего аккуратно пропустила ноги между связанных рук. В камере было темно, и она не смогла разглядеть, что представляют собой ремни на запястьях, но проведя по ним языком, убедилась, что застежки на ремнях самые обычные, как на собачьих ошейниках. Расстегнуть их зубами оказалось проще простого, и уже через несколько секунд Гончая разминала освобожденные руки. Теперь дверь!
На поиски двери следовало отправляться на четвереньках, Гончая поняла это, когда поднялась на ноги. У нее тут же закружилась голова, тело повело в сторону, но каким-то образом ей все же удалось сохранить равновесие. Убедившись, что может стоять, она выставила перед собой руки, сделала несколько шагов и уперлась в стену. Потом, перемещаясь вдоль стены, добралась до двери. Ни замка, ни засова с внутренней стороны не оказалось, но Гончая, как ни старалась, так и не смогла ее открыть – дверь даже не шелохнулась.
От напряжения у нее вновь закружилась голова. Гончая прижалась лбом к холодному металлу двери и постаралась сосредоточиться, но чем дольше думала о своем положении, тем привлекательнее казалась мысль разбить голову о стену или отыскать орудия пыток, хотя бы тот же «серп», и вскрыть себе вены или перерезать горло. Справедливее было бы перерезать горло Палачу, но после перенесенных мучений не стоило надеяться, что ей это удастся. Гончая сомневалась, что вообще сможет удержать в руках оружие, а уж сражаться им…
Однако какая-та упрямая часть рассудка упорно сопротивлялась самоубийству. Взвесив все, Гончая отказалась от этой идеи. Не потому что боялась, а потому что понимала: ее не будет, а Палач останется – продолжит есть и пить, вспоминать, как мучил ее, и довольно улыбаться при этом.
Стиснув зубы, Гончая помотала головой. «Нет, надо вырваться из этого застенка. Вырваться и выжить, хотя бы для того, чтобы плюнуть на его труп. Пусть дверь заперта, но возможно найдется другой выход». Она попыталась воскресить в памяти жуткий интерьер камеры пыток, который запомнила, когда еще была способна видеть и запоминать. Свисающие с потолка крюки и цепи для подвешивания жертв, натягивающий цепи ворот, железный верстак с аккуратно разложенными «приспособлениями» – это все не то. Резиновый шланг и зарешеченное сливное отверстие в полу, непривычно большое, не менее полуметра в диаметре. Гончая вспомнила, что ее удивил размер сливной решетки. «Или отверстие нужно не только для того, чтобы смывать в него пролившуюся на пол кровь?!»
Внезапная догадка заставила Гончую опуститься на колени. Отыскав наощупь решетку, она потянула ее на себя и кое-как вынула из сливного отверстия. В полу открылась круглая вертикальная труба полуметрового диаметра. Даже шире! Гончая опустила в отверстие голову, в нос сейчас же ударил тяжелый запах разложения. Она не ошиблась – труба предназначалась не для слива воды, а для сброса трупов замученных на допросах людей. Ей, вернее ее телу тоже предстояло проделать этот путь. Или еще предстоит?
От поднимающегося из трубы смрада снова начала кружиться голова. Но отверстие в полу, труба и братская могила внизу (свалка трупов, так точнее) – были единственным путем к спасению. «Или к смерти», – поправила себя Гончая. Но выбирать не приходилось. Кроме мучительной гибели в руках палача здесь ее ничего не ждет. Гончая спустила ноги в отверстие, закусила зубами нижнюю губу, чтобы не закричать, затем вытянула руки над головой и… соскользнула в трубу. Боль удалось выдержать лишь несколько секунд. Или мгновений. Когда силы иссякли, она закричала. И едва не захлебнулась хлынувшей в горло водой.
Вода оказалась и сверху, и снизу – со всех сторон, но ноги коснулись чего-то твердого: плиты, камня? Гончая оттолкнулась от этой опоры и вынырнула на поверхность. Может, она снова потеряла сознание от боли, и все, что сейчас чувствует, это галлюцинации отключившегося мозга, проще говоря, бред? Однако ощущения были реальными до мельчайших деталей. Холод обжигал израненное тело, а над водой стоял тот же кисло-сладкий запах гнили, который она почувствовала, когда заглянула в сливное отверстие.
Не успела Гончая это понять, как снова погрузилась в воду с головой. Она беспорядочно замолотила руками, мысленно проклиная свой боевой и шпионский опыт, так и не научивший ее плавать. Этим все и должно было закончиться – воздуха в легких оставалось совсем немного, а сомкнувшаяся над головой вода не отпускала обессилившую жертву. Но внезапно руки наткнулись на что-то тугое и плотное – бурдюк, мешок? Гончая не стала ломать голову над бессмысленным вопросом, а жадно вцепилась в проплывающий мимо предмет и вместе с ним вынырнула из-под воды.
Несколько секунд она просто дышала широко открытым ртом, не обращая внимания на холод и окружающие запахи, затем ощупала свой спасательный «мешок» – им оказался мертвец в разорванной одежде, раздувшийся от распирающих тело трупных газов. Проверяя пришедшую на ум догадку, Гончая подняла вверх руку, сначала нащупала только пустоту, но когда, держась за распухшее тело, отплыла немного в сторону, обнаружила закругляющийся бетонный свод и поняла, что вывалилась из трубы в заполненный водой сточный канал. Вряд ли его прорыли нынешние хозяева Лубянки, скорее всего, лишь приспособили для своих нужд, и теперь сохранившаяся часть довоенной системы городской канализации использовалась палачом, чтобы избавляться от трупов замученных жертв.
Коллектор оказался довольно широким, точнее, глубоким – во всяком случае, ноги до дна не доставали, и передвигаться по каналу, можно было только вплавь. Пока Гончая прикидывала, как плыть вместе с трупом (выпустить его из рук она бы не решилась ни при каких обстоятельствах), поток унес ее далеко вперед, откуда все отчетливее доносился звук падающей воды. Водосброс!
Сделанное открытие не понравилось Гончей, особенно после того, как она убедилась, что не в состоянии проплыть и нескольких метров против течения. О том, что ей делать, если вода заполнит весь канал до самого верха, не хотелось даже думать. Впрочем, тут думай – не думай, а с ее «умением» плавать придется захлебнуться и утонуть. Однако после того как она вырвалась из лап лубянского Палача, умирать категорически не хотелось.
Стараясь держаться как можно ближе к стенам канала, Гончая вслушивалась в шум приближающегося водопада, и все равно встреча с ним оказалась неожиданной. Внезапно ее окатила струя воды, но в последний момент Гончая успела ухватиться руками за край трубы, откуда выливалась вода. Новая труба оказалась менее метра в диаметре и что особенно важно – располагалась горизонтально. Гончая решила, что вполне сможет в нее залезть, тем более что после того, как служивший плавсредством труп унесло течением, ей ничего другого не оставалось.
Передвигаться по трубе можно было только на четвереньках, зато без риска захлебнуться – вода не заполняла ее даже наполовину. Здесь пахло обычной для подземелий сыростью, с каждым преодоленным метром смрад разложения ощущался все слабее, и единственное, что беспокоило Гончую, это слой ила или чего-то похожего на дне трубы, среди которого могли попасться острые железки. Но после всех предыдущих злоключений сбежавшей пленнице повезло, и она избежала новых травм и порезов.
Сточная труба вывела Гончую в заброшенный подземный ход, которым как минимум уже много лет никто не пользовался. Она даже не пыталась представить, где оказалась, и что это за место, но ход, куда-то вел, и она побрела по нему. Шагала, пока чувствовала в себе силы, а когда силы заканчивались, садилась на землю. В отличие от туннеля метро, этот штрек оказался сырым и грязным. Вода сочилась из всех щелей, зато ее можно было пить, прикладывая язык к шершавой стене. В одном месте Гончая даже наткнулась на бьющий из стены родник и задержалась возле него, чтобы смыть с себя налипшую грязь.
Иногда ход раздваивался, но Гончая всегда выбирала более широкое ответвление. Вязкую грязь под ногами сменила твердая сухая земля. Потом начали попадаться камни, щебень и, наконец, знакомые каждому жителю метро рельсы и шпалы. Не задумываясь о том, куда направляется, Гончая брела вперед.
Ее заметили двое, греющиеся у костра, разведенного прямо посреди путей. Несколько секунд длилась немая сцена, затем один из них выхватил из огня горящее полено и, осветив им вышедшую из темноты незнакомку, изумленно уставился на голую женщину.
— Ты, это… кто такая? Откуда?
— Давно обобрали? – предположил другой.
Гончая пожала плечами.
— А плутаешь давно?
Гончая повторила свой жест. Она этого действительно не знала.
— Не, я понимаю барахло отобрать, шмотки туда-сюда, – развил свою мысль второй. – Но чтобы вообще раздевать до нитки, как-то не по-людски.
Потом они заметили исполосованную, сочащуюся кровью спину незнакомки и одновременно замолчали. После обмена выразительными взглядами тот, кто начал разговор, сообщил:
— Ты это, к Китай-городу вышла. Знаешь здесь кого-нибудь?
Гончая кивнула. Она знала. Причем не кого-нибудь, а почти всех местных бригадиров.
* * *
Поп долго молчал после того, как она закончила говорить. Гончая даже решила, что священник заснул во время ее рассказа. Ничего удивительного в этом не было. Голод, побои и изнурительный, бесконечно однообразный труд к концу дня настолько выматывали брошенных в яму людей, что большинство из них проваливались в сон, едва улегшись на землю. К тому моменту, когда надсмотрщики тушили факелы, спали уже практически все. Каждую ночь какой-нибудь мужчина или женщина стонали и бредили во сне, но остальные не обращали на них внимания. Измученным пленникам хватало собственных ночных кошмаров.
Гончая собиралась закрыть глаза и последовать примеру священника, когда услышала его тихий, задумчивый голос:
— То, что тебе пришлось вынести, просто ужасно. – Поп не стал жалеть ее, проявляя бесполезное и бессмысленное сочувствие, и за это Гончая была ему благодарна. – Но Бог посылает нам только те испытания, которые мы способны выдержать. И ты их выдержала. Возможно, Бог готовит тебя к чему-то особенному, к чему-то большему, чем тебе приходилось до сих пор заниматься.
Опять он о своем боге! Гончая поморщилась. В горле скопилась кровь, и она сплюнула ее на землю.
— Тогда он выбрал себе не ту ученицу. Я сдохну через неделю.
— Никто не может этого знать, только Бог!
Гончая отмахнулась. Возможно, она и ошибается на день или два. Но, в конечном счете, что это меняет?
Священник решил зайти с другой стороны.
— А тот человек, палач, который пытал тебя… вы больше не встречались?
Гончая сжала кулаки, но через секунду одумалась. Кому она грозит, если все уже кончено? И Майку ей не вернуть.
— Он убил мою дочь.
Поп ахнул. Судя по звукам с его стороны, он встал на колени, перекрестил прикованную к нему напарницу и что-то пробормотал.
— Не в одиночку. Убийц было пятеро, – продолжала Гончая. – Сам Палач, его одноглазый подручный по прозвищу Левша, мой бывший босс и двое его телохранителей.
— И что с ними стало?
— Они все погибли вслед за моей дочерью. – Священник молчал, но Гончая чувствовала, что он ждет от нее объяснения. – Я не имею отношения к их смерти, если тебя это интересует. Я даже не видела, как это случилось. Когда они погибли, я была без сознания. Просто я оказалась единственной, кому удалось выжить.
— После этого ты попала сюда?
— Нет. После этого я два дня искала тело дочери, днем и ночью, но так и не нашла. Два дня под проливным дождем и все ради того, чтобы оказаться на цепи в вонючей яме. Если это очередной урок от твоего бога, то я не понимаю его смысл.
— Порой очень сложно понять замысел Бога, лишь немногие на это способны, – заметил поп. – Расскажи о твоей дочери. Какой она была?
Гончая закатила глаза и улыбнулась.
— О! Она была чудесной. Чудесной и удивительной. Она могла видеть будущее. Ты можешь мне не верить, но это так и есть.
— И что она видела?
Словно чья-то невидимая рука стерла улыбку с лица Гончей. Она резко обернулась к священнику, но тот укрылся в темноте от ее грозного взгляда.
— Чудовище! Огромного подземного монстра, который однажды выберется из недр земли и сожрет все метро вместе с его жителями! И я очень надеюсь, что это произойдет уже скоро!
— Ты отравлена гневом, – вздохнул поп.
— Я отравлена радиацией и ядовитыми дыханием этого монстра!
— Ты говоришь…
— Да! – воскликнула Гончая. – Я видела монстра! Мы с дочерью висели над его разинутой пастью, пока взрыв, который устроили мой босс и его подручные, не выбросил меня оттуда! Я потеряла сознание, но выжила, а они и моя дочь погибли.
Поп снова перекрестил ее.
— Утешься тем, что сейчас твоя дочь пребывает в лучшем мире.
— Моя дочь пребывает в утробе чудовища, жуткой подземной твари, которую ты даже представить себе не можешь!
Священник не успел ответить, как рядом завозились разбуженные криком рабы, и из гущи ворочающихся тел раздался сиплый мужской голос:
— Уйми ты уже свою бабу, поп. Она же своим ором всех сатанистов перебудит, а те разбираться не будут. Вломят всем так, что мало не покажется.
— Заткните уже эту психичку! – завизжала в темноте какая-то женщина. – Каждую ночь одно и то же.
— Я сейчас тебя заткну, лахудра! – окрысилась Гончая.
— Братья и сестры, будем же милосердны друг к другу, как завещал наш Спаситель! – воззвал со своего места поп. – Мы все в одинаковом положении, и беда у нас общая.
В иных обстоятельствах этот любитель слащавых сказочек, наверняка, получил бы по роже. Гончая с трудом сдерживала себя, чтобы не врезать ему. Другой на его месте уже давно бы заткнулся, но поп либо не понимал по-хорошему, либо специально все делал наперекор и, как только рабы немного притихли, вернулся к прерванному разговору.
— Я говорю не о теле, а о душе твоей дочери.
Гончая почувствовала усталость. Ей уже не хотелось спорить с ним.
— Что такое душа? – по инерции спросила она.
— Душа – это то, что отличает нас от животных и делает людьми.
Гончая вспомнила, как закованные в кандалы рабы, стоя на карачках или сидя на коленях, ковыряются в земле. Они были покрыты землей с ног до головы и больше походили на навозных мух, чем на людей. Впрочем, она сама и прикованный к ней напарник выглядели не лучше.
— Еще одна красивая, хотя и глупая сказка.
— Это не сказка, – возразил упрямый священник. – Вспомни моменты, когда ты была здорова, но тебе все равно было плохо. Это болела душа. И наоборот, когда телу больно, а тебе хорошо, значит, душа радуется.
«Чушь», – отрезала Гончая, но неожиданно для себя задумалась. В жизни ей редко бывало хорошо, но все-таки такое случалось. С Майкой случалось! Например, когда девочка очнулась после своего обморока на Краснопресненской. Или когда впервые назвала ее мамой. Да, она готова была прыгать от радости, хотя на руках висели наручники, а полученные побои еще не зажили!
Слова священника не давали покоя, и на следующий день, скребя неподатливую землю, Гончая снова вернулась в памяти к ночному разговору. Может, рассуждения попа о душе вовсе не чушь? Может, и другие его слова, например, о боге, о силе молитвы…
Внезапно грудь пронзила острая боль, словно туда воткнули раскаленный прут. Гончая попыталась закричать, но не смогла даже сделать вдох. Перед глазами потемнело, хотя в яме ярко горели зажженные факелы. Она судорожно вцепилась руками в землю, но не смогла удержаться и провалилась в темноту.
* * *
— Слава Богу, ты очнулась. – Лицо попа промелькнуло перед глазами и сменилось его обсыпанным песком затылком. – Все в порядке! Ей уже лучше!
— Тогда пусть работает! – донеслось в ответ откуда-то сверху. Гончая не узнала голос, но и так было ясно, что он принадлежит кому-то из приглядывающих за рабами надсмотрщиков.
Поп снова обернулся к ней. Он зачем-то оседлал ее. Искусственное дыхание делал, что ли? Гончая ухватила его за ворот и притянула к себе.
— Ты меня откачал?
Священник неопределенно пожал плечами.
— Я старался.
Она оттолкнула его.
— Какого черта тебе от меня надо? Если бы не ты со своей непрошеной заботой, я бы сейчас обнимала дочь. При условии, что все, что ты наговорил о душе, правда.
— Если ты жива, значит, твое время еще не пришло.
Поп хотел что-то добавить, но его речь оборвал грозный окрик надсмотрщика.
— Работать, твари!
В воздухе свистнул кнут. Гончая лежала на земле, и конец бича до нее не дотянулся. Священнику повезло меньше. Кнут хлестнул его по руке, разорвал рукав фуфайки и рассек кожу до мяса. Поп сморщился от боли и втянул голову в плечи, но испугался не за себя или не только за себя.
— Пожалуйста, если не можешь, то хотя бы сделай вид, что работаешь. А то эти не отстанут.
Гончая мрачно усмехнулась. Сатанисты не церемонились с неспособными работать пленниками. Она хорошо помнила, как они насмерть забили кнутами прикованного к попу хромого старика, и не хотела разделить его судьбу.
Держась за руку священника, она перевернулась на живот, кое-как встала на колени и принялась ковырять плотную землю. Поп крутился рядом, стараясь заслонить ее от надсмотрщиков своим телом. Хотя он делал это неумело, Гончая не могла не оценить его самоотверженности. А потом увидела у него на спине в прорехе разорванной фуфайки еще один след от бича. Свежий, сочащийся кровью след!
— Что это? – удивилась Гончая. – Почему? Тебя же не бьют.
— Только когда молюсь, – поправил ее поп. – Харон так решил. Хочет доказать мне бессилие Бога, а может себе. Но на производительность труда и все остальное приказ не распространяется. Никаких поблажек.
Гончая окончательно запуталась.
— Отчего же ты не молился.
— Я молился, а еще помогал тебе. Но они решили, что такая молитва не считается.
До Гончей, наконец, дошло. Если бы священник сидел смирно, то его, скорее всего, не тронули бы, а удар бича достался ей.
— Спасибо тебе, – нехотя ответила она.
Хотя смерть и приблизила бы ее встречу с погибшей дочерью, умереть под ударами кнутов каких-то подонков Гончая не хотела. Охотничья собака может погибнуть в жестокой схватке или на бегу от разрыва сердца, но она никогда не подставит свое горло волку!
— Не за что. Ты только не останавливайся, сестра. На нас все еще смотрят.
Гончая незаметно оглянулась. Надсмотрщики на лестницах действительно наблюдали за ними, но уже без прежнего рвения, скорее по инерции. Убивать ее, по крайней мере, в ближайшее время, они не собирались. Она снова обернулась к попу.
— Как ты меня откачал? Искусственное дыхание?
Тот замотал головой и зачем-то спрятал за спину левую руку.
— Покажи, – потребовала Гончая и, не обращая внимания на протесты священника, вытащила его руку обратно. На ребре и на обеих сторонах ладони выделялись небольшие кровоточащие ранки и синяки, повторяющие форму зубов. – Это я? Я тебя укусила?
Поп кивнул.
— У тебя начались судороги, сестра. Нужно было вставить что-то между зубов, чтобы ты не задохнулась. А под рукой ничего не оказалось.
Гончая представила, как вонзила зубы ему в ладонь. Священнику повезло, что он отделался только синяками и неглубокими ранами. Могло быть и хуже.
— Ты все же поосторожней. Я в семнадцать лет как-то одному в драке нос откусила.
— Как откусила? – опешил священник.
Гончая развела на пару сантиметров большой и указательный пальцы.
— Вот на столько.
О том, как четыре годя года спустя, в рукопашной схватке перегрызла противнику сонную артерию, и он меньше чем за минуту истек кровью, она предпочла не рассказывать.
* * *
Наказаний кнутом удалось избежать, но Гончая вымоталась настолько, что даже не пыталась ловить жареных крыс, которых под конец дня как обычно вывалили в яму сатанисты. Вместо нее это попробовал сделать поп. Его неуклюжие, суетливые движения со стороны смотрелись забавно. Ничего он, конечно, не поймал, только заработал пару оплеух и с пустыми руками вернулся назад.
— Ничего, – успокоила его Гончая. – Если завтра до вечера не умру, добуду парочку. Наедимся крысятиной до отвала.
— Тогда только попробуй умереть! – пригрозил ей поп.
Гончая улыбнулась:
— Признайся, в прежние времена, до крушения мира, когда ты служил священником, то и представить не мог, что когда-нибудь будешь мечтать о плохо прожаренной крысе?
— Я не служил священником, не провел ни одной службы, – неожиданно сказал прикованный к ней мужчина. Гончая застыла на месте, а он тем временем продолжал. – В тот год, когда случилась ядерная война, я как раз закончил духовную академию, прошел обряд посвящения и после хиротонии ехал в храм на свою первую самостоятельную службу в качестве священника. Вышел из метро, шел по улице, а где-то на полпути к храму завыли сирены. Люди вокруг побежали, и я вместе с ними. Потом уже сообразил, что бегу назад – обратно в метро.
Гончая слышала много рассказов о первых минутах крушения мира, почему-то лучше всего люди запомнили именно начальный момент катастрофы. Она и сама могла рассказать подобную историю.
— Ты спасался.
— Спасался? – повторил за ней поп. – Не знаю. Понимаешь, тогда на улице были люди, которые бежали в другую сторону – к храму, и я их видел. Они бежали к Богу, а я от него. Вместо того чтобы быть с моими прихожанами, быть с теми, кто в последние мгновения жизни обращался к Господу, утешить их, я оставил, предал этих людей! Нет, я не спасался. Я просто струсил. Спрятался под землей, так и живу здесь, если это можно назвать жизнью.
— И ни разу не выходил? – Гончая указала взглядом вверх, где над многометровой толщей земли, бетона и асфальта обезлюдивших московских улиц простиралось бескрайнее небо. Ей вдруг стало нестерпимо жалко этого израненного и измученного человека, который вот уже более двадцати лет не видел белого света.
— Один раз, – признался священник (или не священник?). – Уговорил сталкеров с Кропоткинской проводить меня до Храма Христа Спасителя. Там от метро совсем рядом. А когда вышел на поверхность, увидел, во что превратилась Москва и сам Храм, испугался… и снова спрятался под землю.
Его голос дрогнул, и Гончая поняла, что он с трудом сдерживает слезы.
— Жалеешь?
— Даже не представляешь, как. Ведь у меня был шанс вернуться в Храм, войти в Дом Божий! А я им не воспользовался.
— На крыше твоего храма свили гнездо птерозавры, такие крылатые твари, вроде драконов. А внутри, наверное, поселились еще какие-нибудь монстры. Так что там давно уже не дом божий.
— Нет! – Упрямо мотнул головой поп. – Даже если в Божьем Доме хозяйничают адские создания, он все равно остается Домом Бога!
Это было сказано с такой непоколебимой уверенностью и таким твердым голосом, какого Гончая от своего собеседника никогда не слышала. В рухнувшем мире так говорили только люди, обладающие властью и недюжинной физической силой и, как правило, с оружием в руках. С серьезным оружием! А у этого человека не было ни власти, ни физической силы, ни оружия. Только слова и его необъяснимая вера. Но именно эта вера, подарила одной умирающей женщине надежду на встречу с погибшей дочерью! Такая надежда дорого стоила. Еще совсем недавно эта женщина бралась за любую работу за гораздо меньшую награду.
А долги надо возвращать.
— Если бы я могла, если бы у меня оставались силы, я бы проводила тебя в тот Храм.
— Спасибо. Я упустил свой шанс, – вздохнул священник.
Гончая оценивающе взглянула на собеседника. Конечно, он был прав. Какой Храм, какая поверхность?! Ему даже не выбраться из этой ямы. Он, наверняка, переживет прикованную к нему напарницу, но ненадолго. Когда ее не станет, никто не поделится с ним жареной крысой, потому что на слова «братья и сестры, будем же милосердны друг к другу» остальным наплевать. А без еды поп протянет от силы несколько дней.
— Ты специально пришел на Кропоткинскую, чтобы попасть в Храм? – спросила Гончая, вспомнив его рассказ.
— Я жил там, – ответил он. Это прозвучало так, словно присутствие священника на станциях Красной Линии было обычным явлением. – Все надеялся добраться до Храма. А потом нынешние хозяева станции выгнали меня оттуда.
— Повезло, что не расстреляли, – вставила Гончая, вспомнив собственные «особые» отношения с контрразведкой красных.
— Да? Ты считаешь, что повезло? – Он выразительно оглянулся вокруг, и Гончая поняла, что поторопилась с выводами.
— А сюда как попал?
— Так же как все. Шел по тоннелю, ударили сзади, даже не разглядел – кто, потом мешок на голову, и вот я здесь. Харон спросил: кто такой? Я ответил: отец Ярослав, священнослужитель. Тот засмеялся, даже обрадовался, сказал: поп, значит, вот и проверим, долго ли ты в слугах у Сатаны протянешь.
— И давно ты уже здесь?
— За пару дней до тебя.
Гончая рассмеялась.
— Так мы с тобой из одного «призыва»?
Но отец Ярослав – Гончая решила, что не будет больше подтрунивать над ним безличным обращением «поп» – и на этот раз не поддержал ее шутку.
— Я уверен, что не бывает случайных встреч. Или Бог посылает нужного нам человека, или мы посылаемся кому-то Богом. Думаю, что и сюда мы попали не случайно, а по воле Господа, – сказал он. – Для какой-то неведомой цели.
— Копаться в собственном дерьме!
— Возможно, это часть Божьего наказания за наши грехи.
Гончая вытянулась на дне ямы и уставилась вверх. Осыпающиеся края ямы или скорее колодца напомнили ей вертикальную нору гигантского членистоногого чудовища.
— В таком случае богу следовало поучиться у монстра из земных недр. Вот кто непревзойденный виртуоз по части наказания. Если бы он не гонялся за моей дочерью, то давно уже сожрал все метро, со всеми его жителями. И теперь, когда моя дочь мертва, монстр приступит к основной трапезе. А может и уже не приступил.
— Что ж. Значит, такова воля Бога, – повторил отец Ярослав. – В древности существовали два больших, густонаселенных города: Содом и Гоморра, но люди, которые там жили, погрязли в разврате, жадности и злобе. Даже десяти праведников не нашлось среди них, и Господь уничтожил эти города за грехи их жителей. Нынешние обитатели метро со своими низменными страстями во многом похожи на жителей Содома и Гоморры, а та мерзость и гнусь, которые творятся почти на каждой станции и в темноте перегонов, похожи на то, что происходило в домах и на улицах этих городов. Но за грехами неминуемо следует наказание.
— Зачем же ты спас меня сегодня, если наказание, по-твоему, неотвратимо?
— Даже Господь, прежде чем уничтожить Содом и Гоморру, послал туда ангелов, чтобы спасти единственного праведника и его семью.
— Ты ошибаешься, священник, я уж точно не праведник, – ответила Гончая, отвернулась от него и закрыла глаза.
«Майка, – беззвучно прошептали в темноте растрескавшиеся губы. – Моя светлая, прекрасная, любимая девочка! Почему она мертва, а какие-то мерзкие уроды, которые только и делают, что пьют и жрут, грабят, насилуют и убивают, живы? Разве это справедливо?! Пусть они умрут! Пусть умрут все».